На листьях клёна предписание зимы,
На жухлых листьях клёна.
Читать их предписали до весны
Чиновники сезонного раздора.
А ветер рвёт страницы на лету,
И снег ложится подписью суровой.
В предписанном молчании — мечту
Хранит весна в надежде новой.
На площади застыли фонари,
Их свет — как память о тепле былом.
Чиновники читают сны внутри,
А клёны шепчут мантру: «Мы живём».
Зима грустит: опять придёт весна,
И сердце ждёт её в неволе.
А в тишине последнего окна
Вновь явятся евреи на Подоле.
---
Я бреду по общипанному в эту пору городскому парку между улицами Верхний и Нижний Вал — от Петровской синагоги в направлении станции метро Контрактовая площадь. Ещё сохранены старые названия, общественные заведения уже отремонтированы, престижный кинотеатр всё ещё называется «Жовтень». А рядом с ним — целое море гаштетов и наливаек с одинаковым репертуаром, различий до полного размытия глаз. Слава богу, что в этом году ещё ходит на Троещину легендарный 592‑й микробус, и я обязательно сяду в тесный салон, мугуреляя какую‑нибудь дорожную песенку, соблюдая ритм. Не волнуйся: если где‑то по дороге я что‑то забуду, кулёк с хаваниной между ног я всё равно довезу матери, которая вот уже десять лет парализована мирным чернобыльским атомом. Все эти годы я наблюдаю её, и когда вырываюсь в демисезонном пальто в февральскую петровскую синагоге накануне мартовского Пурима, я всегда вспоминаю, как именно в это время в вагоне метро Женька Шойхет чисто по‑братски засовывал мне в карман такого же ветхого пальтишка аккуратный пакетик в промышленной бумаге. «Это штрудель», — говорил он. «Замечательный грушевый штрудель».
«Это дело мамы?» — спрашиваю я.
«Нет», — скромно отвечал Женька. — «Это дело моего отца». Потому что ему всегда было стыдно: из всех школьных предметов он долгие годы преподавал самый позорный — историю СССР. А затем по вечерам, чтобы отвлечься, искал на радио и телевидении выступления классических оркестров и тихо меланхолически плакал. В такие минуты я готов был и ругать его, и жалеть, и просто бежать на край земли подальше, но помочь ему не мог. Уезжать он не хотел. Да и я скорее уехал бы на Памир, чем в Тель‑Авив.
Позже Женька на годы застрянет на Тянь-Шане на своей метеостанции, где будет пить кумыс и задабривать его штруделем, которому научил его отец, с местными пастухами Яков ойратами. Сам я никогда туда не приеду. Он так и останется милым киевским тинейджером со кнопушками веснушек на носу — раз пять более густыми, чем мои собственные. Удивительно: у меня со временем они почти прошли, а у него распределились по лицу правильно и прикольно. Где тот мир, где то время, когда мы были по‑своему счастливы в мире, который был не для нас, и который выжёвывал нас всю взрослую жизнь, но выхаркнуть душу из нас ему не удалось. В этом смысле мы остались на плаву до самого последнего дня совка, с которым ушло время грушевых штруделей из домашнего варенья.
Вот опять я плачу. Как они нас все эти годы ненавидели, Готоню. Это они нашими мозгами построили совок под себя...Это они... Разве что и мы всегда были рядышком, примкнувшим к ним Шептицкими...
...
И всё же сквозь ненависть и усталость, сквозь душевный слом и веснушки, сквозь штрудели и песни, мы сохранили главное — память о себе, о тех, кто был рядом, и о городе, который, как ни странно, продолжает жить в нас, даже когда мы идём по его паркам и улицам уже в другом времени населенными совершенно иными людьми.
Комментариев нет:
Отправить комментарий