Веле Штылвелд: Галактический хвост без хвоста и пир без конца

 

Веле Штылвелд: Галактический хвост без хвоста и пир без конца

Из сияющего коридора станции, ведущего к главному гаштету, шёл Атилла — ещё человек, но уже не совсем. Свет стен отражался на его коже, превращая шаги в вспышки звёзд. Каждый миг его тело менялось: плоть растворялась в сиянии, металл проступал сквозь кожу, глаза загорались белым, как два миниатюрных солнца. Когда он вошёл в зал, шум стих — и началась новая глава легенды.

В те времена, когда космические динозавры и ящеры‑рептилоиды перестали быть отдельными видами, станции пересадок напоминали шумные рынки. Там они свободно встречались, обменивались дыханием и взглядами, словно старые знакомые.

Гомосапиенсы же, многочисленные и пёстрые, не имели особых распоряжений. Их допускали в любые гаштеты галактики, где они смешивались с мутара́сами и мивами, порождёнными случайными мутациями. Всё это кипело, как варево из звёздной пыли.

И вот однажды в этом хаосе исчез маленький гоминид. Его отсутствие никто не заметил сразу: толпа была велика, а станции жили по своим законам. Но именно эта пропажа стала началом легенды.

Из глубин пересадочного узла появился Атилла — бесхвостый, звёздный, словно выточенный из чёрного света. Его имя звучало как удар молота по броне: Велеклиптоман - княжий вождь всех звезде́й. Но никто не знал, откуда он явился, и что и у кого стащил накануне ...

Учёные станции говорили о внезапной мутации ки́берсапиенса. Случайный сбой в генетическом коде, вызванный пересечением потоков радиации и древних вирусов, породил существо, которое не имело хвоста, но имело взгляд, способный прожигать пространство.

Атилла не был врагом, но и другом его назвать было нельзя. Он ходил по коридорам, как по эпическим песням, и каждый его шаг отзывался в металле станции. Люди и рептилоиды априори чувствовали, что рядом с ним меняется сама ткань реальности.

Гоминид, исчезнувший прежде, будто растворился в Атилле. Одни говорили, что он стал ядром новой формы жизни, другие — что его душа была переплавлена в звёздный металл.

И начались споры: был ли Атилла случайностью или предвестием новой эры? Рептилоиды видели в нём союзника, динозавры — соперника, а люди — зеркало собственных страхов.

А затем случилось то, что вошло в хроники как «огульное пьянство»: на станции вспыхнул пир без правил. Динозавры гремели хвостами по столам, рептилоиды пели древние гимны, а люди смешивали напитки из плазмы и пыльцы комет. Атилла сидел в центре, бесхвостый властитель, и каждый тост звучал как новая строка гомерической песни. Так родилась легенда о мутации, которая превратила исчезновение в праздник, а случайность — в эпос. А дело было так...

Просто однажды какой‑то умник прислал этого несносного смотрящего — Аттилу. Это случилось как раз тогда, когда ничто не предвещало беды. Всё, что требовалось от нас, — делать свои шкрябы в этом секторе галактики, чинить пробирные палатки и не мешать звёздам вращаться. Но тут нарисовалась эта планета, которую никто не ждал. Сначала все подумали, что она блуждающая, а оказалось — контора. Да не простая, а с коридорами, анфиладами и бесконечными кабинетами, где за каждой дверью скрывались опыты, штучки, дрючки, закарлючки, стосы предписаний и прочая космическая казуистика, на которой подорвался не один динозавр, прежде не ведавший предписаний.

Каждый из собравшихся здесь отвечал за свою собственную пробирную палатку, и палатки множились, царапали пространство, уже даже не только посторонних — сами легендарные яйца Эаиорниса дрожали от их экспериментов. Между тем эти яйца давно ушли в Ичнию первоздания, где время не имеет ни начала, ни конца, а материя помнит только форму света.

Из сияющего коридора станции, ведущего к главному гаштету, шёл Атилла — ещё человек, но уже не совсем. Свет стен отражался на его коже, превращая шаги в вспышки звёзд. Каждый миг его тело менялось: плоть растворялась в сиянии, металл проступал сквозь кожу, глаза загорались белым, как два миниатюрных солнца. Когда он вошёл в зал, шум стих — и началась новая глава легенды.

В те времена, когда космические динозавры и ящеры‑рептилоиды перестали быть отдельными видами, станции пересадок напоминали шумные рынки. Там они свободно встречались, обменивались дыханием и взглядами, словно старые знакомые.

Гомосапиенсы же, многочисленные и пёстрые, не имели особых распоряжений. Их допускали в любые гаштеты галактики, где они смешивались с мутара́сами и мивами, порождёнными случайными мутациями. Всё это кипело, как варево из звёздной пыли.

И вот однажды в этом хаосе исчез маленький гоминид. Его отсутствие никто не заметил сразу: толпа была велика, а станции жили по своим законам. Но именно эта пропажа стала началом легенды.

Из глубин пересадочного узла появился Атилла — бесхвостый, звёздный, словно выточенный из чёрного света. Его имя звучало как удар молота по броне: Влкнтмкжзвезде́й. Никто не знал, откуда он явился.

Учёные станции говорили о внезапной мутации ки́берсапиенса. Случайный сбой в генетическом коде, вызванный пересечением потоков радиации и древних вирусов, породил существо, которое не имело хвоста, но имело взгляд, способный прожигать пространство.

Атилла не был врагом, но и другом его назвать нельзя. Он ходил по коридорам, как по эпическим песням, и каждый его шаг отзывался в металле станции. Люди и рептилоиды чувствовали, что рядом с ним меняется сама ткань реальности.

Гоминид, исчезнувший прежде, будто растворился в Атилле. Одни говорили, что он стал ядром новой формы жизни, другие — что его душа была переплавлена в звёздный металл.

И вновь начались споры: был ли Атилла случайностью или предвестием новой эры? Рептилоиды видели в нём союзника, динозавры — соперника, а люди — зеркало собственных страхов.

А затем случилось то, что вошло в хроники как «огульное пьянство»: на станции вспыхнул пир без правил. Динозавры гремели хвостами по столам, рептилоиды пели древние гимны, а люди смешивали напитки из плазмы и пыльцы комет. Атилла сидел в центре, бесхвостый властитель, и каждый тост звучал как новая строка гомерической песни. Так родилась легенда о мутации, которая превратила исчезновение в праздник, а случайность — в эпос.

тут уж и Чвания первоздания отозвалась на этот пир. Из её глубин поднялся свет, древнее любого закона, и он коснулся каждого, кто был в гаштете. Яйца Эаиорниса, давно ушедшие туда, вспыхнули в памяти, и стало ясно: всё, что казалось случайностью, было лишь частью великого круга. Атилла поднял глаза, и в них отражалась не станция, не пир, а сама бесконечность, где начало и конец — одно и то же дыхание.

...

Так вот какой‑то умник прислал этого несносного смотрящего — Аттилу. Это случилось как раз тогда, когда ничто не предвещало беды. Всё, что требовалось от нас, — делать свои шкрябы в этом секторе галактики, чинить пробирные палатки и не мешать звёздам вращаться. Но тут нарисовалась эта планета, которую никто не ждал. Сначала все подумали, что она блуждающая, а оказалось — контора. Да не простая, а с коридорами, анфиладами и бесконечными кабинетами, где за каждой дверью скрывались опыты, штучки, брючки, закарлючки, стосы предписаний и прочая космическая казуистика, на которой подорвался не один динозавр, прежде не ведавший предписаний.

Каждый из собравшихся здесь отвечал за свою собственную пробирную палатку, и палатки множились, царапали пространство, уже даже не только посторонних — сами легендарные яйца Эаиорниса дрожали от их экспериментов. Между тем эти яйца давно ушли в Чванию первоздания, где время не имеет ни начала, ни конца, а материя помнит только форму света.

Из сияющего коридора станции, ведущего к главному гаштету, шёл Атилла — ещё человек, но уже не совсем. Свет стен отражался на его коже, превращая шаги в вспышки звёзд. Каждый миг его тело менялось: плоть растворялась в сиянии, металл проступал сквозь кожу, глаза загорались белым, как два миниатюрных солнца. Когда он вошёл в зал, шум стих — и началась новая глава легенды.

В те времена, когда космические динозавры и ящеры‑рептилоиды перестали быть отдельными видами, станции пересадок напоминали шумные рынки. Там они свободно встречались, обменивались дыханием и взглядами, словно старые знакомые.

Гомосапиенсы же, многочисленные и пёстрые, не имели особых распоряжений. Их допускали в любые гаштеты галактики, где они смешивались с мутара́сами и мивами, порождёнными случайными мутациями. Всё это кипело, как варево из звёздной пыли.

И вот однажды в этом хаосе исчез маленький гоминид. Его отсутствие никто не заметил сразу: толпа была велика, а станции жили по своим законам. Но именно эта пропажа стала началом легенды.

Из глубин пересадочного узла появился Атилла — бесхвостый, звёздный, словно выточенный из чёрного света. Его имя звучало как удар молота по броне: Влкнтмкжзвезде́й. Никто не знал, откуда он явился.

Учёные станции говорили о внезапной мутации ки́берсапиенса. Случайный сбой в генетическом коде, вызванный пересечением потоков радиации и древних вирусов, породил существо, которое не имело хвоста, но имело взгляд, способный прожигать пространство.

Атилла не был врагом, но и другом его назвать нельзя. Он ходил по коридорам, как по эпическим песням, и каждый его шаг отзывался в металле станции. Люди и рептилоиды alike чувствовали, что рядом с ним меняется сама ткань реальности.

Гоминид, исчезнувший прежде, будто растворился в Атилле. Одни говорили, что он стал ядром новой формы жизни, другие — что его душа была переплавлена в звёздный металл.

И начались споры: был ли Атилла случайностью или предвестием новой эры? Рептилоиды видели в нём союзника, динозавры — соперника, а люди — зеркало собственных страхов.

А затем случилось то, что вошло в хроники как «огульное аьянство»: на станции вспыхнул пир без правил. Динозавры гремели хвостами по столам, рептилоиды пели древние гимны, а люди смешивали напитки из плазмы и пыльцы комет. Атилла сидел в центре, бесхвостый властитель, и каждый тост звучал как новая строка гомерической песни. Так родилась легенда о мутации, которая превратила исчезновение в праздник, а случайность — в эпос.

И да, Чвания первоздания действительно отозвалась на этот пир. И из её глубин поднялся свет, древнее любого закона, и он коснулся каждого, кто был в гаштете. Яйца Эпиорниса, давно ушедшие туда, вспыхнули в памяти, и стало ясно: всё, что казалось случайностью, было лишь частью великого круга. Атилла поднял глаза, и в них отражалась не станция, не пир, а сама бесконечность, где начало и конец — одно и то же дыхание.

И вот эпилог, не выбрасывая ни слова:

Когда вся эта разношёрстная компания — динозавры, драконы, рептилоиды и желторотый цыплёнок — была сослана на бесхозную планету, казалось, что это конец их разгардияшу. Но стоило им ступить на её пыльную поверхность, как мифы и легенды, которые они таскали за собой, начали оживать. Каждая обида превращалась в гору, каждый анекдот — в реку, каждый танец — в новый вид местной фауны.

Цыплёнок, ещё не успевший толком расправить крылья, вдруг стал пророком: «Вот видите, ваши наказания — это лишь новые традиции. Мы превратим эту планету в центр галактических легенд!» И действительно, скоро туда начали стекаться слухи, песни и сказания со всех концов космоса.

Руководитель, узнав об этом, только саркастически усмехнулся: «Ну конечно, сослать вас — значит подарить вам новую столицу мифотворчества. Хотел дисциплину, а получил эпическую библиотеку».

Так бесхозная планета стала живым архивом космических небылиц. А в хрониках записали: И нарекли сей кромешный ад землею обетованной, ибо бюджет реальной юдоли обетованной давно уже пробухали все эти разно-всякие биорванцы, как ты их при этом не называй: твари, бестии, нелюди, недозванцы... На том и аминь! Зато цыпленок вырос в Птицу Феникс неликвидную. И чуть что, то со стыда сгорал, то с очередного планетарного перепоя... вот такой тебе первертос... Эволюцией называется.