Веле Штылвелд: Последняя помывка Или Баня как баня

Веле Штылвелд:  Последняя помывка Или Баня как баня

Вечером, когда солнце уже не грело, а только подсвечивало пыль на окнах, я решил помыться — не из гигиены, а из упрямства. Вода текла тонкой струйкой, будто сама устала от жизни. В тазу отражалось моё лицо — не старое, но уже не молодое, с тем самым провалом, где недавно вылетел зуб.

Я плеснул воду на грудь, и она показалась ледяной, как будто из тех времён, когда отец ещё жил и мылся точно так же — медленно, с паузами, будто проверяя, остался ли он ещё человеком. Тогда ему кто-то выбил коронку, и он долго не мог смотреть в зеркало: говорил, что лицо стало чужим.

Теперь я понимал его. Вода стекала по плечам, по животу, по тем местам, где жизнь уже не требовала чистоты. Я думал о сорока тысячах гривен, о шницеле, о капусте, о жене, которая смотрела на меня так, будто знала — всё это не ради свежести, а ради памяти.

Последняя помывка — не чтобы стать чище, а чтобы убедиться: тело ещё откликается на холод, кожа ещё помнит прикосновение воды.

Я вытерся старым полотенцем, которое пахло железом и временем, и понял — жить придётся дальше. Ни есть, ни пить, ни жить, но всё равно — дальше.

Поделился/-ась с Друзья

Веле Штылвелд: Накануне или Последний шницель у бездны

Мы к столу добрались не первыми и не последними — места достались в заднем углу. Жена устроилась в общей линейке стульев, а мне выпал узкий конец, где сидеть было неудобно и вставать приходилось чаще, чем хотелось моему больному мочевику. Стоило отлучиться — место тут же занимали, и приходилось возвращать его лёгким постукиванием по плечу. Никто не спорил, но каждый раз это выглядело как маленькая битва за право существовать.

На столе шумно ели и пили, девушки разносили баварское пиво, а разговоры текли о том, кого и откуда сюда занесло. Большинство — из приграничных русских областей, где ещё недавно стояли аэродромы, поднимавшие самолёты против Украины. Теперь они мило шамкали, улыбались беззубыми ртами и старались казаться добродушными. Хотелось сказать: «ох и сволочи вы, ребята», но за этим столом такие слова считались неприличными.

Оставалась игра «найди последний шницель». С каждого угла просматривался свой кусок — рядом с блюдом водянистого пюре, мало похожего на картофельное. Я тоже тянулся, но жена отсекала взглядом мою затею, и оставалось только ждать эти сорок тысяч гривен, щёлкая старыми зубами и налегая на квашеную капусту.

В конце концов у меня вылетел зуб, державшийся на честном слове несколько лет. Вроде бы сон, но зуб вылетел по-настоящему — как когда-то у отца, которому на старости лет кто-то ударом кулака высадил металлическую коронку, оставив его в трагическом состоянии. Я молча сунул зуб в карман — пусть полежит рядом с украденной пенсией, которая в два с половиной раза меньше прожиточного минимума.

И тут пришла мысль: зачем мне зубные врачи, если один имплантат стоит десять тысяч гривен, а пенсия — четыре? Четыре имплантата — сорок тысяч. Десять месяцев ни есть, ни пить, ни жить. Арифметика какая-то неправильная.

Так что я снова вставал, снова садился, снова тянулся к светло-коричневому шницелю, чтобы хоть раз в жизни вырвать у этого бедлама кусок и сожрать его до конца. Но предупреждений я уже заранее знал: подобный исход не конец. Мои дни на земле будут продолжены — ни сыто, ни радостно, ни легко, но длинно.