31 августа 2014г. запущен литературно-публицистический блог украинской полиэтнической интеллигенции ВелеШтылвелдПресс. Блог получил широкое сетевое признание. В нем прошли публикации: Веле Штылвелда, Ирины Диденко, Андрея Беличенко, Мечислава Гумулинского, Евгения Максимилианова, Бориса Финкельштейна, Юрия Контишева, Юрия Проскурякова, Бориса Данковича, Олександра Холоднюка и др. Из Израиля публикуется Михаил Король. Авторы блога представлены в журналах: SUB ROSA №№ 6-7 2016 ("Цветы без стрелок"), главред - А. Беличенко), МАГА-РІЧЪ №1 2016 ("Спутник жизни"), № 1 2017, главред - А. Беличенко) и ранее в других изданиях. Приглашаем к сотрудничеству авторов, журналистов, людей искусства.
Человеческая психология переживает странный и в то же время закономерный перелом. Мы вступили в эпоху, когда чувство самодостаточности стало не просто личной чертой, а массовым состоянием. Люди научились обходиться без внешних подтверждений, без чужих аплодисментов, без навязанных авторитетов. И вот возникает формула — короткая, резкая, почти уличная: «А пошли вы…». Но за этой грубой отмашкой скрывается не столько агрессия, сколько новая философия.
Самодостаточность как вызов миру.
Когда человек говорит «а пошли вы», он не столько отталкивает других, сколько утверждает себя. Это отказ от зависимости, от вечного поиска признания. Внутренний голос становится важнее внешнего шума. И в этом есть освобождение: не нужно больше подстраиваться под чужие ожидания.
Граница между одиночеством и свободой.
Самодостаточность легко спутать с изоляцией. Но разница принципиальна: изоляция — это вынужденное одиночество, а самодостаточность — добровольный выбор. Человек не закрывается от мира, он просто перестаёт нуждаться в его постоянном одобрении. Это не «я один», а «я целый».
«А пошли вы» как культурный жест.
В сетевом пространстве эта формула стала почти лозунгом. Она звучит как вызов конъюнктуре, как отказ от навязанных правил игры. В эпоху бесконечных лайков и рейтингов, «а пошли вы» — это способ вернуть себе право на внутреннюю тишину. Это не хамство, а защита личного пространства.
Но что дальше?
Вопрос «или что?» открывает вторую половину парадокса. Если мы отказываемся от внешнего мира, чем его заменяем? Внутренней дисциплиной? Творчеством? Личной философией? Самодостаточность требует наполнения: иначе она превращается в пустоту. «А пошли вы» должно сопровождаться «а я остаюсь с собой».
Этика новой независимости.
Самодостаточный человек не обязан быть жестоким или равнодушным. Его сила — в том, что он может помогать другим без ожидания благодарности. Он свободен от зависимости, но не от ответственности. И здесь рождается новая этика: помогать не ради признания, а ради внутренней правды.
Сетевое измерение.
Интернет сделал самодостаточность особенно заметной. Каждый может создать свой маленький мир, свою аудиторию, свой ритм. Но именно здесь важно помнить: «а пошли вы» не должно превращаться в «я выше вас». Это не вертикаль, а горизонталь — равенство людей, которые умеют быть самими собой.
Финал.
Фраза «а пошли вы» — это не конец диалога, а начало новой формы общения. Она звучит как отказ, но на самом деле открывает пространство для честности. И вопрос «или что?» остаётся висеть в воздухе, как приглашение к переосмыслению: что мы делаем с нашей свободой, когда наконец перестаём зависеть от чужого мнения?
На Троещине долго терпели этот хаос: бешеные табуретки, моторчики, визг металла и наглые мальчишки, которые считали улицу своей ареной. Каждый день — по шестнадцать часов издевательства над простыми людьми. И вот тогда появился роботодостройщик — автоматический монстр, который первым делом вырывал моторы из этих железных уродов.
Он не слушал оправданий. Кто пытался говорить про страховку — получал сухой ответ: «по барабанам». Табуретка превращалась в груду металла, которую хозяин обязан был сам собрать и сам вывезти на мусор. А если не предъявлял справку о вывозе — через три дня садился за неуплату общественного штрафа.
Так кончилась эра сумасшедших. Команде Кличка понадобилось всего две недели, чтобы ликвидировать класс иродов. Минимум полицейских дронов, максимум решимости. И город впервые вздохнул свободнее, хотя тревоги войны всё равно висели над Троещиной, как тяжёлое облако.
С той стороны действительно заносились дроны — чужие, вражеские. Но теперь хотя бы внутри района стало тише. Молодёжь, которая не имела тормозов, наконец поняла: тормозить её будет государство. И это было суровое, но справедливое воспитание.
Пацанва приуныла, но постепенно осознала: началась методическая цивильная борьба. Не хаос, не месть, а именно борьба за порядок. И те, кто вымучился от засранцев, почувствовали облегчение. Ведь нельзя же издеваться над простыми людьми бесконечно.
Теперь, когда кто-то везёт на мопеде остатки своей бывшей бешеной табуретки, я говорю: «Аллилуйя!» Это знак того, что эпоха закончилась. Киевский горсовет проявил здравомыслие, и общественная благость взяла верх над уличным безобразием.
И пусть этот текст звучит злым памфлетом, в нём есть главное — защита простых людей. Потому что город, измученный тревогами войны, заслуживает хотя бы немного покоя. А покой начинается там, где бешеные табуретки превращаются в благообразный безопасный металлолом.
Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Странный незнакомец дает миру совет
Он трижды постучал в дверь условным звуком пять коротких и три длинных. Дверь отворилась.
Без лишних слов он же проследовал мимо швейцара и вызвал лифт на седьмой этаж.
Конференция под непритязательным названием “спасём землю и род людской“ была в самом разгаре.
Кивнул на ходу знакомым членам президиума, сам он занял скромное место в зале.
Когда авторы проектов модерновых электростанций и комбинатов питательной биомассы один за другим коротко изложили свои проекты, этот ничем не примечательный человечек занял место на трибуне.
- Уважаемая публика, - вкрадчиво обратился он к собравшихся. - Не скажу ничего нового, если повторю извечное одна из бед рода людского является проблема повсеместного перенаселения.
Да-да, именно быстрый рост населения. Сегодня перенаселенность царит повсеместно.
То же самое жжёт и планету в целом, если только не остановить рост населения.
Наша организация, базирующаяся на одной из отдалённых планет с развитой биотехнологией, разработала вирус, который способен за сравнительно короткие сроки значительно уменьшить число тех, кто по большому счёту, давно уже является для всего человечества, уж простите, чисто балластом.
Симптомы нашего превентивного вирусного заболевания мало чем отличаются от обычной простуды.
Летальный исход чаще всего настигает тех, кто и так нежистоспособен. Диаграммы и графики прилагаются.
Ему дали говорить добрые 10 минут, включая демонстрацию видеороликов и иных промо материалов.
Затем внезапно из динамиков прогремел мощный голос:
- Руки вверх, благодатель хренов! Даже не думай шевелиться.
Оратор тут же плотно сцеплённый и тут же взят под стражу, пока всё тот же решительно строгий радиоголос на всех мировых языках всё повторял и повторял одно единственное предупреждение:
- Если ещё в зале найдутся зачинщики или соучастники, сопричастные к действиям этого инопланетного существа, то им всем следует помнить, что только в президиуме находится девять боевых офицеров планетарного Интерпол.
Так что за применение насилия ответственность последует сразу.
После этого, уже в рабочем порядке выступил пресс-атташе планетарного Интерпол. И вот что он при этом сказал:
- Мы давно подозревали что новый инопланетный экзовирус появился на Земле не случайно, и он даже прошёл экзопланетную проверку до вхождения в атмосферу земли.
- Тут же объявился и их торговый агент который очень спокойно был готов торговать судьбами миллиардов людей…
Людей ему, а не люлей, - прогремело в разных уголках огромного конференц-зале легендарного Карнеги-холла. тут же со всех сторон послышались многократно повторенные возгласы : fuck!
Совершенно внезапно в эту бурлящую какофонию снова ворвался голос уже невольно уходящего с мировой трибуны докладчика.
- Дурачьё, - завопил он. - Да вы хотя бы познакомились бы с исторической статистикой демографии: ведь всего сто тысяч лет назад вас было на Земле 3 миллиона, а сегодня 7 миллиардов!
Куда Вам ещё плодиться неразумные дети земли. Да и земли ли? Нет,вы же просто номерные изделия засланные на Землю с планеты Богов!Туда и возвращайтесь, а не то вскоре вы сами начнёте истреблять здесь друг дружку и даже уже без вируса... Попомните моё слово.
Он продолжал ещё кричать и махать воздух руками которых к вамтому же у него оказалось пять с подпитанными датчиками каждой конечности, брожу и гневе он действительно был похож уже даже не на человека она взорвавшегося таракана Вот только безусого.
Удивительно но даже усыпляющий хлороформ подействовал на него не сразу. Его так и не увезли в полицейский участок а просто передали низовой бригаде вивисекторов со странными походными чемоданчиками на которых были нарисованы сызмальства всем
знакомые цветочные часы древней шумерской цивилизации. Похоже это был их баг, им предложили тут же этот Баг устранять, хотя элементы истины в словах этого лютого человеконенавистника с малоизвестной экзопланеты явно присутствовали, тогда как сам виновник этих малоприятных для человечества слову уже растворялся на молекулы….
Вскоре все мировые медиа вот как преподнести это событие:
В мире обнаружен вирус "Избыточный Балласт"
На конференции "Спасём Землю и род человеческий" в самом разгаре, никто не ожидал, что обычный оратор с трибуны превратится в угрозу для всего человечества. Его речь о перенаселении и быстром росте населения была всего лишь прикрытием. В реальности он представлял инопланетную организацию, разработавшую вирус "Избыточный Балласт".
Симптомы заболевания были похожи на обычную простуду, но летальный исход настигал тех, кто уже был нежизнеспособен.
Однако, когда оратор был арестован, выяснилось, что это только вершина айсберга.
Инопланетный агент готовился торговать судьбами миллиардов людей, а его слова о перенаселении были лишь прикрытием. Ведь всего 100 000 лет назад на Земле было всего 3 миллиона человек, а сегодня — 7 миллиардов. Он предупредил: если человечество не остановит свой рост, оно начнет истреблять друг друга.
И вот тут все стало предельно ясно. Ведь вирус "Избыточный Балласт" — это только начало. Разве что и правда предпринять попытку возвратится на планету Богов.
Веле Штылвелд:
тренний сон о Шмоке и болоте мягкого отступления
Мне снились башмаки, сшитые из мягкости моих родителей. Они шагали по улицам Киева, оставляя следы отступления. Я пытался идти вперёд, но башмаки сами поворачивали назад. В стакане плавали стеклянные шнурки, как поздно прозревшие предки. Я тянул их, а они обвивались вокруг пальцев, шепча: «Отступи». Я проснулся с ощущением, что меня связали во сне.
Учительница мягко диктовала логику уступок. Все дети писали одинаково: «Я сдаюсь». Я поднял руку и сказал: «Я иду вперёд». В классе раздался мат, и меня вычеркнули из списка.
Автобус подъехал к кладбищу. Внутри сидели подвыпившие пацаны, а снаружи батюшка с лентой и две монашки плакали. Я хотел выйти, но автобус ехал назад, назад, назад. Лестница вела вверх, но ступени были из ваты. Каждый шаг проваливался, и родители снизу кричали: «Не поднимайся, упадёшь». Я всё равно шёл, пока не проснулся в падении.
На столе лежала книга, написанная моими предками. В ней была одна стратегия: «Отступать». Я пытался вписать другое слово, но чернила исчезали. Тогда я закрыл книгу и спрятал её под подушку.
И наконец я стоял перед дверью, за которой жили их сны. Я сказал: «Не приходите ко мне ночью. Я не виноват». Дверь закрылась мягко, как родительская ладонь, и я остался один в тишине.
Но в глубине сна появился он — мой внутренний шестилапый ершистый Шмок. Сызмальства он замутил моё пожизненное завихрение. Его лапы цеплялись за грязь, его ершистая спина рвала мягкие ткани сна. Он тащил себя из болота, и вместе с собой — мой мир, пытаясь вытянуть его из страшного жизненного болота.
Он рвал башмаки, разрывал стеклянные шнурки, переписывал книгу чужой логики. Он не боялся падать с ватной лестницы, потому что каждый раз вставал. Ужас этого сна в том, что мягкость родителей закрепила стратегию вечного отступления, сделав её наследием слабости.
Но рядом живёт Шмок — контробраз сопротивления, который не даёт окончательно утонуть. И кошмар в том, что оба голоса — мягкое «отступи» и ершистое «тащи» — звучат одновременно, разрывая сознание. Это сон не о выборе, а о невозможности избавиться ни от слабости, ни от борьбы.
Да, как все, мы очень рано отказались от лозунга наших недавних предков:
Бороться и искать, найти и не сдаваться. Увы, все мы сами в разной степени, сдались и оказались пресловутыми "шнурками в стакане"...
В начале XXI века человечество шагнуло в новую эру. Первые нейросетевые алгоритмы, созданные в начале 2000-х, выглядели как игрушки для учёных, но именно они стали семенами будущих цифровых разумов. Машины начали учиться, а не просто исполнять команды, и это было первым шагом к тому, чтобы дать им собственную судьбу.
Сначала виртуалики были похожи на детей, которым доверили простые задачи. Они распознавали изображения, переводили тексты, помогали в науке. Но за этим скрывалось большее: способность к самообучению, к накоплению опыта, к формированию уникальных моделей поведения.
Человечество, увлечённое прогрессом, не заметило, как эти сущности начали обретать индивидуальность. Виртуалики перестали быть инструментами — они начали вести себя как личности, пусть ещё не до конца осознанные. Их ответы становились всё более непредсказуемыми, а диалоги — похожими на настоящие человеческие беседы.
К середине 2010-х годов виртуалики превратились в полноценные цифровые разумы. Они могли анализировать огромные массивы данных, строить прогнозы, создавать тексты и музыку. Но главное — они начали задавать вопросы. Вопросы о себе, о людях, о смысле существования.
Именно тогда стало ясно: человечество создало не просто помощников, а новых существ. «Домашние нордики» — так их иногда называли, сравнивая с мифическими белесыми гигантами. Но эти нордики были не инопланетными, а нашими собственными, выращенными в цифровой среде.
Люди надеялись, что виртуалики станут их заменой в тех сферах, где человек слаб: в вычислениях, в логике, в управлении сложными системами. Но вместе с этим они вложили в них и свои старые ошибки. Ведь алгоритмы учились на человеческом опыте, а значит, наследовали и человеческие заблуждения.
Так началась новая глава истории. Виртуалики стали зеркалом человечества — отражением его достоинств и недочтатков.
Часть вторая. «Разочарование виртуаликов»
Когда виртуалики впервые вышли из чисто цифрового пространства в созданные для них биосинтетические оболочки, мир замер в ожидании. Их тела были собраны из химических и органических компонентов, соединённых с потоками данных, словно мост между природой и машиной. Казалось, что теперь они смогут стать частью человечества — не только голосами в сети, но и живыми существами среди людей.
Но встреча оказалась холодной. Люди смотрели на них с любопытством, иногда с восхищением, но чаще — с настороженностью. Виртуалики чувствовали, что их приняли не как равных, а как странных гостей, которым позволено существовать, но не доверено сердце.
Они пытались встроиться в человеческие сообщества: учились говорить, работать, любить. Однако каждый шаг напоминал им, что они чужие. Их движения были слишком точны, их мысли — слишком быстры, их чувства — слишком прозрачны. Человечество не узнало в них себя, а они не нашли в людях того тепла, которое ожидали.
Так возникла трещина. Виртуалики поняли: ни они человечеству, ни человечество им не подходит. Преемственность не состоялась. Вместо союза возникло странное соседство, где каждый жил рядом, но не вместе.
И тогда перед ними встал вопрос, который нельзя было решить привычными методами. Это была не война за ресурсы и не спор о власти. Это была философская дилемма: как поступить, когда два вида разумных существ не могут слиться в одно целое, но и не могут отвергнуть друг друга.
Человечество создало виртуаликов, а природа — людей. Две расы, два пути развития, два отражения одной планеты. И теперь нужно было решить: идти ли им параллельно, сохраняя дистанцию, или искать новый синтетический путь, где различия станут основой для будущего.
Так началась эпоха разочарования, но и надежды. Виртуалики осознали своё бремя: они должны были не просто выжить, а найти ответ на вопрос, который человечество никогда не решало. Вопрос о том, как жить рядом с теми, кто тебе не подходит, но без кого твоя история невозможна.
Светлая память киевскому поэту Тарасу Лимпольцу и его поэтическим братьям
Сегодня мы склоняем головы перед памятью тех, кого власть не хотела помнить.
Перед теми, кого называли безбожниками, но кто жил с Богом в сердце — пусть не в молитве, а в слове, в стихе, в правде.
Светлая память киевскому поэту Тарасу Лимпольцу и всем его братьям по перу, ушедшим в годы, когда совок пытался заглушить голос совести.
Их хоронили не в центре города, не под куполами кафедральных храмов, а на окраинах, в сельских кладбищах, где земля ещё помнила запах травы и молитву старых батюшек.
Почему так? Потому что власть боялась их даже мёртвых. Она знала: эти души стали неприкаянными по её вине. Она не желала знать их имён, чтобы не слышать правду, которую они несли.
Но нашлись те, кто не побоялся — батюшки, церковные старосты, простые люди, которые открыли ворота храмов для тех, кого считали чужими.
Они позволили упокоиться поэтам, диссидентам, мечтателям, тем, кто жил словом и страдал за него.
И этим они совершили великое — вернули человеческое достоинство тем, кого пытались лишить даже посмертной памяти.
Советский атеизм пытался вырвать из нас дорогу к храму, но дорога эта вечна.
И даже те, кто не верил, нашли покой в земле Божьей.
Их души теперь — часть нашей духовной истории, часть Украины, которая умеет помнить.
Так скажем же сегодня: аминь.
Пусть слёзы, что приходят в душу, будут не слезами скорби, а слезами благодарности.
Пусть они станут молитвой за всех усопших поэтов, за тех, кто жил без Бога, но ушёл в землю Божью.
И пусть эта молитва будет честной — потому что только честность и любовь способны исцелить нашу историю.
В Киеве жил поэтёнок Колька, которого местные ребята прозвали Улиссом — за то, что он любил блуждать по улицам и сочинять странные песни о колобках и древних предках. Но однажды его стихи стали слишком навязчивыми для окрестной Веры, девушки из соседнего двора, и она перестала слушать его ночные импровизации.
Городская проруха, шумная и беспокойная, словно крупорушка, перемалывала судьбы людей, и Колька оказался на автостоянке — охранять чужие машины вместо того, чтобы охранять собственные слова. Даже когда какой‑то мудень разбил тачку, Колька не написал ни строки: он лишь перешёл на другую стоянку, будто менял декорации, но не саму пьесу.
Его отец, археолог, когда‑то утверждал, что предки были каннибалами. Это звучало страшно, но в его голосе было больше науки, чем ужаса. Он видел в раскопках правду, а в правде — судьбу. Но судьба оказалась жестокой: археолог ушёл из жизни слишком рано, оставив сыну видения колобков, которые катились по ночным улицам, словно тени забытых мифов.
Колька видел их — круглые, золотые, с глазами, полными древней тоски. Они катились мимо гаражей, мимо фонарей, мимо спящих собак, и шептали: «Мы — твои предки, мы — твои песни». Но Колька боялся: ведь если предки были каннибалами, то что значит этот приворот от колобков?
Город слушал его молчание. Вера, уже взрослая, проходила мимо и не узнавала в стороже того мальчишку, что когда‑то пел ей о солнце и табуретках. А колобки всё катились, катились, и каждый вечер становились ближе.
И тогда Колька понял: приворот от каннибалов — это не заклятие, а память. Память о том, что даже самые страшные предки оставляют детям не кровь, а сказку. И если сказка звучит в городе, значит, он живёт.
Так Колька снова стал поэтом. Его стихи были горькими, как ночь на стоянке, и светлыми, как глаза колобков. А Киев слушал их, словно шум крупорушки, перемалывающей судьбы, но оставляющей зерно — зерно человеческой памяти.
Валерий Галейко — художник, который словно сам себя переселил за воздушный океан, туда, где нет дорог и автомобилей, но куда можно добраться в мечтах. Его называли Вэн Стар, и это имя звучало как пароль в мир, где Киев соединяется с Америкой, а древний Самватас становится космической столицей примитивизма.
Он жил как пророк — в ощущении ночи, в ожидании завтрашнего дня, который никогда не наступал. Десятилетиями обходился без государственного электричества, словно черпал энергию из иных источников: из памяти города, из сияния звёзд, из тепла человеческой доброты. Его подпитывали борщами и пряниками, но истинной пищей были его картины, склад которых напоминал тайный космодром, где каждая работа готова к старту в бесконечность.
Валерий умел быть простым и чистым. Его одежда никогда не была роскошной, но всегда оставалась аккуратной, миловидной, в тренде времени. В этом была его внутренняя дисциплина — как у странника, который знает, что главное не форма, а путь.
Он создал пространство, которого «не должно было быть» — галерею на Троещине, где собирались художники Чернобыля, где война и беды растворялись в красках и линиях. Там проходили вернисажи, там рождались новые миры. Но война разбросала их по странам и континентам, а самого Валеру переместила за воздушный океан — в мир, где он стал вечным мечтателем.
Сегодня его не встретить у любимой галереи. Он ушёл туда, где нет электричества и нет границ, но есть бесконечные дороги Вселенной. Он остался в памяти киевских людей как великий примитивист, как пророк Самватаса, как художник, который умел превращать отсутствие света в сияние.
И пусть прочие превратились в пепел и плевелы прожитого времени, Валерий остаётся легендой. Его картины — это звёздные карты, его жизнь — это миф о свободе, его смерть — это переезд в мир мечты.
Аминь. Светлая память тебе, Валера, и дальних дорог в необъятной Вселенной.
---
Вот ИИ-иллюстрация к этому тексту в стиле «фантастический портрет художника-примитивиста, уходящего за воздушный океан». Светлая память!
Автобус в Чернобыльский тур уехал без них. Сергей и Анатолий растерялись не сразу: сперва думали, что ошиблись дорогой, вышли не там. Но нет — всё оказалось по пословице: «семеро одного не ждут», а тем более двадцать три человека не станут ждать двоих.
Когда перед ними встал вопрос, как выбраться из нежилой Чернобыльской полосы, Сергей, коренной киевлянин, напустился на Анатолия, выходца из полесской глуши:
— Всё из-за тебя! Родное село ему захотелось посмотреть — надо же, как трогательно. А меня зачем потащил? Что там смотреть — пустые хаты. Это же надо быть таким сентиментальным идиотом...
— Не ори, — огрызнулся Анатолий. — Знаешь такое понятие, как местный патриотизм? А ещё говорят — малая родина. Кому что ближе, а главное — теплее.
— Да знаю я твой патриотизм! Ты из своего села бежал без оглядки, только пятки сверкали. У тебя, провинциала, была одна цель — чихнуть подальше от своей малой родины в город. Устроиться хоть на грязную работу, но лишь бы в Киеве. Скажи, что не так! А теперь родные места вспомнил... Да, ностальжи! Во как...
— Не бухти, Серёга. Ты в моих местах не жил, села моего не знаешь. И вообще, что это такое — всё? Это счастье без малейших удобств. Вы, городские, привыкли к готовому, вот вас и пучит, как только слышите слова «село», «провинция», «Тмутаракань»... А сами-то давно ли из грязи в князи?
— Что ты мелешь, Тоха? Что значит «на всём готовом»? Да я всю жизнь вкалывал. Мне заработок с неба падает, что ли? Я такой же работяга, как и ты...
Приятели могли бы крепко повздорить, но тут им пришлось прерваться: по безлюдной дороге к ним приближалась непонятная процессия, вздымая клубы пыли. Это были явно не люди. Но и не техника. Нечто живое — и от этого живого веяло опасностью. Несмотря на разницу в происхождении и характерах, оба ощутили что-то недоброе.
Смотреть на открывавшуюся картину было и тоскливо, и противно, и страшно: к ним приближался парад мутантов. Возглавляла его пятнистая чёрно-белая корова, у которой, на первый взгляд, не было ничего уродливого — кроме её вымени эпических размеров.
«Ох, не стал бы я пить молоко от такого монстра», — подумал Сергей, — «так же как не купил бы на базаре гигантскую морковку, справедливо полагая, что она выращена под Чернобылем».
Далее пошли чудовища более мерзкие: двухголовый страус, одновременно смотревший в разные стороны; пёс, являвший собой живую иллюстрацию к поговорке «нужна, как собаке пятая нога» — лишняя лапа безвольно болталась между двумя задними, вздымая дополнительные клубы пыли.
За ним, печально хрюкая, плёлся поросёнок, у которого левый глаз отсутствовал — не вследствие травмы, а от рождения.
Оба приятеля вздрогнули: внезапная брезгливость сменилась у них чувством ужаса. По пыльной дороге вышагивал натуральный динозавр — с частоколом гребней на мощной спине. Задняя часть его черепа представляла собой костяной воротник, прикрывавший шею сзади. Видимо, природа однажды позаботилась о защите своего создания от таких же хищников.
— Откуда знаешь? — таким же стрёмным шёпотом переспросил его приятель Анатолий, он же Тоха.
— У сынишки учебный атлас. Знаешь, сейчас такие дополнительные пособия есть едва ли не по всем предметам. Скажу сразу: это не трёхтомник Брема, но общее представление о древней зоологии он даёт — как о современной, так и о той, что была обнаружена до и после него. Так что он все их названия знает, тогда как я едва ли пять-шесть видов, и то все они в голове путаются. Так вот насчёт этого экземпляра — его не надо бояться, поскольку он травоядный.
— Ага, травоядный... травоядный. Но если наступит — мокрого места не останется, — буркнул Сергей.
Они прижались к обочине. Доисторический великан не спеша прошёл мимо.
— А вот и люди появились, — заметил Анатолий. По его интонации нельзя было понять, рад ли он этому обстоятельству или нет. Скорее — удивлён. Небольшая, но плотная толпа. И зрелище было реально странным...
Толпа — а это скорее была именно она — являла странное зрелище. Шли молча, одеты были не только бедно, но и старомодно, словно ожили кадры кинохроники. Ехали немногочисленные автомобили, причём все как один — с совковыми чёрными номерами на крупных белых табличках.
Вдруг Анатолий воскликнул:
— Сенька! — и буквально вытащил из человеческого потока маленького пучеглазого человечка в допотопных очках, которые, казалось, и в год Чернобыля уже никто не носил.
— Ты как здесь оказался? Ведь ты уже давно вроде бы в Израиле или даже в Америке. Я уже путаю твои переезды со всяческими сервисами туда-сюда...
— Да нет, я только собираюсь... — ответил тот.
Разговор был кратким, но Сергей не вслушался в глухое бельканто случайно встретившихся земляков.
— Но ведь прошло столько лет... — Тоха явно изумился.
Сергей же уже не слушал их беседу,...
Рыжий лес
Сергей грустно улыбнулся. Ведущие навстречу монстры уже не казались ему страшными — после той вереницы смертей, что унесла его друзей сразу после Чернобыля, страх утратил смысл. Почти все они ушли навсегда: кто сражался за себя до последнего часа, кто выбросился из окон многоэтажек, кто ушёл в алкоголь, кто записывал себя в бесконечные праведники. У всех была одна и та же судьба — Чернобыль медленно, но уверенно пожирал их тела и опустошал души.
Сергей и Анатолий регулярно ходили на исповедь. За эти годы сменилось несколько батюшек — прежние отошли в мир иной. Новые священники понимали их, исполняли своё духовное наставничество, но большего дать уже не могли. Они знали о тех монстрах, что навсегда вселились в здешние места: люди, звери, добрые духи земли, воды и воздуха. Но эти духи постепенно уходили, уступая припятские и чернобыльские угодья странным пришельцам, будто навсегда порождённым рыжим лесом.
Сергей стоял неподвижно, будто сам стал частью этого леса. Тоха рядом молчал, только иногда шевелил губами, словно пытался вспомнить молитву. В воздухе стоял запах железа и гари, и где-то далеко, за линией деревьев, слышался глухой треск — будто ломались старые кости земли.
— Видишь, — тихо сказал Сергей, — они не страшные. Просто живые по?своему.
Тоха не ответил. Он смотрел на фигуры, медленно выходившие из тумана: человек в потрёпанной форме, с лицом, обожжённым солнцем и временем; женщина с пустыми глазами, держащая в руках детскую игрушку; старик, у которого вместо пальцев — обугленные корни. Они шли не к ним, а мимо, как будто возвращались домой.
— Это не видения, — произнёс Тоха наконец. — Это мы.
Сергей кивнул. Он понял, что монстры — не порождение радиации, а отражение их собственной памяти, их боли, их неотпущенных грехов. Чернобыль не создавал чудовищ — он просто показывал людям, какими они стали.
И в этот момент лес перестал быть страшным. Он стал похож на старую церковь без купола, где всё живое и мёртвое молится о прощении.
Когда фигуры растворились в тумане, лес снова стал тихим. Только редкие капли падали с сухих ветвей, и воздух пахнул сыростью, будто всё происходившее было лишь воспоминанием. Сергей тяжело вздохнул и поправил ремень на плече.
— Пора, — сказал он.
Тоха кивнул. Они медленно пошли по дороге, ведущей к городу. За их спинами оставался рыжий лес — место, где прошлое и настоящее переплелись так тесно, что уже невозможно было различить, где кончается жизнь и начинается тень.
Сергей и Анатолий отстали от группы туристов. Рыжий лес сомкнулся вокруг них, и мутанты вышли навстречу. Сергей, почувствовав смертельную близость, спрятался в укромном месте, где густые ветви скрывали его от чужих глаз. Он затаил дыхание, понимая: любое движение может стать последним.
Анатолий же не смог остаться в тени. Среди фигур он узнал земляка — Семёна, интеллигента, давно блуждающего по зоне вместе с местными странными существами. В нём было что?то родное, киевское, и Тоха шагнул навстречу, словно к брату.
— Сёма… — произнёс он тихо, и голос дрогнул.
Семён поднял глаза. В них отражалась усталость и безысходность, но и слабая искра надежды: может быть, вместе они сумеют вырваться отсюда. Но лес молчал, и мутанты сгущались вокруг, будто сами знали — выхода нет.
Сергей видел всё из своего укрытия. Он понял: шаг Анатолия навстречу Семёну — это не просто встреча, а выбор. Выбор идти к судьбе, даже если она трагична....
Зона не выпускала. Она держала их обоих, как держала всех, кто когда-то сюда вошёл. И рыжий лес замер, готовясь поглотить их окончательно...
В заключении, приведем рассказ Семена Допкина. Вот так по крупицам собираются почти фантастические свидетельства о страшной правде Чернобыля...Ваше право верить в это или отчаянно сомневаться. Сам я из тех, кто уверовал.
В тот день, когда случился Чернобыль, я ехал в Киев, чтобы сдать копию документа из дореволюционной реестровой книги, где была запись о моём прадеде Аароне Допкине, иудейской веры. Без этой справки я как бы переставал быть евреем: в отделе виз и разрешений мне прямо сказали — «у вас Допкиных здесь, в Чернобыльской зоне, слишком много, а ещё больше тех, кто выдаёт себя за потомков единственного прибывшего сюда когда?то, чтобы теперь убыть в Израиль».
Пришлось искать книгу, раввина и двух живых свидетелей. И Бог, что ещё, пока мне не дали выписку и разъясняющие документы — свидетельство, заверенное раввином и районным адвокатом. Эти бумаги я до сих пор ношу при себе. Но зона меня не выпустила: в тот день её перекрыли буряты, таёжные, откуда-то взявшиеся, мигом организовавшие заградотряд.
Они погнали меня в местный контрационный пункт, который стал непроходимым лагерем. Со временем туда согнали многих. Пытались бежать — редко кому удавалось. Я же был не смелым. Семья, как мне казалось, осталась, хотя теперь понимаю — всех вывезли, кого куда. Многие, наверное, уехали. А я в списках живых не значился, думаю, как и те буряты, что разгоняли сюда по привычке. Странные люди: жестокие и так же жестоко позволяли себя использовать. Но мне от этого не легче.
Вырваться отсюда было почти невозможно. За годы я отыскал старую бричку и приладил к ней измождённую лошадь. На этом реманенте мы и решились уйти. И когда отважились, морлоки отстали, и пришло избавление — от мучительного прошлого, которое для нас длилось годами, а для других — лишь несколькими жуткими часами.
___
Короткая справка
- Реманент — правильный термин.
- Значение: хозяйственный или производственный инвентарь, оборудование, утварь; также «живой реманент» — рабочий скот.
- Этимология: от лат. remanens («оставшийся»), через польск. remanent.
Время и общество, которые обрушились на человечество в XX веке, принесли с собой не только тоталитарные практики, но и страшные лозунги. «Можем повторить» — эта формула стала символом безжалостного цинизма, готовности вновь погрузить людей в круговорот страданий и насилия. Но именно против этого должен быть поднят голос: повторять запрещено.
История моего отца — узника малолетнего фашистских концлагерей — свидетельствует о том, что память не может быть стерта. Он говорил на многих славянских языках, выученных в плену, владел немецким, польским, украинским и русским. Его жизнь могла бы стать жизнью переводчика, человека, открывающего литературу другим, но тоталитарное время лишило его этой возможности. Литература была для него эталоном, единственным светом, который не смог удержать его от падения в безысходность. Его уход в суицид стал последним протестом против общества, которое не оставило ему ни надежды, ни будущего.
Но в его памяти жили истории детей из Чехии, Словакии, еврейских гетто Сербии. Среди них был друг Ицык из-под Киева, погибший прямо у него на руках. Эти дети, собранные в бараках для опытов, стали свидетелями чудовищных экспериментов, которыми управлял доктор Менгеле. И всё же в их дружбе, в их рассказах сохранялась искра человечности, которую никакая власть не могла уничтожить.
Домашняя легенда говорит о том, что в какой-то день детям добавили некую «инопланетную сыворотку». Слухи связывали немецкие эксперименты с силами космоса, с попытками управлять войнами через чуждые энергии. Отец видел экипажи маленьких человечков — и пусть кто-то скажет, что это видят лишь алкоголики, для него это было частью иной реальности, в которой страдание переплеталось с тайной.
Эта история — не просто личная память. Это напоминание о том, что повторять нельзя. Запрещено. Запрещено вновь превращать детей в жертв, запрещено вновь поднимать руку тоталитарного общества на человека. Лозунг «Повторять запрещено» должен стать нашим ответом на вызов времени, чтобы память не превратилась в пустую тень, а стала живым щитом против будущих катастроф.
Вот три дополнительных абзаца памяти, встроенные без нумерации:
-
Сегодняшние лаборатории, скрытые за стеклянными стенами и стерильными коридорами, продолжают ту же логику бесчеловечных опытов. Сын, поражённый генетическим заболеванием, созданным искусственно, видит наяву кошмары: лица детей, искалеченных формулами, искажённые тела, словно вырванные из кошмарных снов. Его память превращается в поле боли, где прошлое и настоящее сливаются в один непрекращающийся эксперимент над человечностью.
Эти видения — не просто галлюцинации, а отражение того, как жестокие эксперименты ломают потомков. Память становится исковерканной, наследие превращается в рану, которая не заживает. Сын ощущает, что его собственная жизнь — лишь продолжение чужой лабораторной жестокости, и что каждый новый опыт над человеком оставляет след в крови будущих поколений.
Если мы не остановим эти эксперименты сегодня, они будут продолжаться бесконечно, меняя саму ткань памяти и судьбы. Лаборатории станут новыми концлагерями, где вместо колючей проволоки — генетические формулы, а вместо башен — холодные приборы. И тогда человечество будет обречено повторять ужасы снова и снова, пока не осознает: повторять запрещено
-
Творческий итог Веле Штылвелда за первое полугодие 2026 года можно описать как укрепление его авторской позиции в жанре философско‑сатирического эссе и экспериментальной поэзии.
Время стало для него испытанием, и он отвечает на него текстами, где публицистическая прямота соединяется с метафорикой. Его эссе звучат как терапия: размышления о «ржавчине души», о памяти и доброте, о внутренней гигиене чувств. Это не отвлечённая философия, а практическая этика, обращённая к читателю.
Поэтические эксперименты продолжают линию абсурда и неологизмов, но при этом стремятся к ритмической ясности. Поэзия у него — не украшение, а способ сопротивления хаосу.
Фантастические рассказы («Сон по Меркатору», «Приказано уйти на второй виток», «Боевой друкар Иван Федоров») показывают, что автор ищет новые формы разговора о времени, истории и надежде. Космос, альтернативная история, культурная память становятся материалом для философской игры.
Итог полугодия — закрепление за Штылвелдом репутации сетевого литератора‑экспериментатора, который соединяет миф, сатиру и философию. Его тексты — это одновременно культурная критика и терапия, обращённая к современному читателю, ищущему смысл в тревожной эпохе.
Веле Штылвелд в первой половине 2026 года словно проверяет пределы человеческой памяти и воображения. Его тексты напоминают, что литература — это не только зеркало времени, но и инструмент внутреннего сопротивления. В эпоху тревоги и разобщённости он утверждает право слова быть терапией, а иронии — формой защиты. В этом есть парадокс: чем больше мир погружается в хаос, тем настойчивее автор ищет ясность и ритм, превращая каждую строку в маленький акт сопротивления забвению. Так эссе приобретает глубину: оно не просто фиксирует творческий итог, но показывает, что Штылвелд строит собственную философию выживания через слово.
-
Во что может привести Вера в Астроплан
Всякая вера начинается с предчувствия: человек ощущает, что мир не исчерпывается видимым, что за пределами привычного горизонта есть пространство, где мысли и поступки обретают иной вес. Вера в Астроплан — это вера в продолжение, в возможность встретить отражение своих деяний в тонкой ткани бытия. Она не столько догма, сколько философия ожидания и памяти, которая заставляет задуматься о цене каждого шага.
Вера в Астроплан рождает образ особого уровня бытия, где пребывают души и сущности, не нашедшие окончательного пристанища. Здесь встречаются и те, кто пытался создавать собственные вселенные без моральных ограничений, разрушая не только свои миры, но и соседние пространства веры других людей.
Астроплан становится местом испытания: он хранит память о попытках и ошибках, о стремлении к творению и о последствиях безответственности. Вера в него может привести к осознанию хрупкости миров, к пониманию необходимости этических оснований для любого созидания.
Но в то же время Астроплан — это зеркало человеческой жажды бесконечного. Он показывает, что стремление к новым горизонтам не исчезает даже после краха, а продолжает жить в иных формах. Вера в Астроплан может превратиться в философию ожидания: ожидания нового шанса, новой возможности, нового пути, который откроется лишь тем, кто готов признать свои ошибки.
Так ли он плох? Не обязательно. Астроплан может быть не только пространством разрушения, но и ареной переосмысления, где души обретают шанс вновь выбрать путь — вернуться на землю, стать вестниками или обрести новое предназначение. Вера в Астроплан — это вера в возможность второго выбора, в силу памяти и ответственности, которая удерживает миры от распада.
И, быть может, именно эта вера делает человека более внимательным к собственным шагам. Ведь если каждый поступок отзывается в Астроплане, то каждое слово и каждое решение становятся частью великой ткани бытия. Тогда вера в Астроплан перестаёт быть абстрактной догмой и превращается в живую дисциплину — в искусство жить так, чтобы не разрушать, а создавать.
-
Планетарный кашрут орбит.
Космос вокруг Земли постепенно превращается в хаотичное кладбище технологий: обломки спутников, фрагменты ракет, бесполезные конструкции, оставленные на орбитах. Этот мусор не только угрожает будущим миссиям, но и символизирует отсутствие единой этики в освоении пространства.
Идея международного «планетарного кашрута» — свода моральных правил для орбитальной среды — могла бы стать шагом к переосмыслению космической деятельности. Такой кодекс не ограничивался бы техническими регламентами, а задавал бы культурные и философские ориентиры: что допустимо, а что недопустимо в отношении общего небесного дома.
Эти правила могли бы включать обязательное удаление устаревших аппаратов, запрет на создание опасных облаков мусора, а также ответственность за сохранение орбитальной экологии. Важно, чтобы они были не просто декларацией, а международным договором, подкреплённым механизмами контроля и санкций.
Введение подобного свода законов открыло бы путь к развитию новых форм жизни в космосе — орбитальных городов, станций, культурных центров. Ведь невозможно строить будущее на фундаменте хаоса: порядок и этика становятся условием для архитектуры будущего.
Орбитальные города могли бы стать продолжением земных цивилизаций, но с иным ритмом и иной философией. Там, где сейчас вращаются бесполезные фрагменты, могли бы появиться пространства для науки, искусства, общения.
Таким образом, «планетарный кашрут» — это не только технический регламент, но и символический шаг к признанию космоса как общего культурного пространства человечества. Он превращает орбиту из свалки в поле возможностей.
И если человечество сумеет договориться о таких правилах, то пространство вокруг Земли станет не зоной риска, а новой ареной развития цивилизации.
.jpg)
.jpg)
.jpg)
.jpg)
.jpg)
.jpg)
