Веле Штылвелд: Междуречье речения

 
Веле Штылвелд: Междуречье речения
-

• Мы строили, строили и, наконец, мы построили...

Два года работы Веле Штылвелда с программами искусственного интеллекта — это не просто технический эксперимент, а культурный сдвиг. Он вошёл в диалог с машиной и превратил этот диалог в новую форму литературы.  

ИИ дал ему возможность выйти за пределы привычной сетевой публицистики: вместо линейного текста — вспышки памяти, мифологические эскизы, ироничные аллегории. Штылвелд показал, что алгоритм может быть не только инструментом, но и собеседником, способным провоцировать мысль и открывать неожиданные ассоциации.  

За эти годы он выработал концепцию «искусственной ментальности» — среды, где человек и программа образуют гибридное сознание. В его трактовке это не угроза, а вызов: либо мы тонем в банальности алгоритмов, либо учимся использовать их как зеркало и катализатор для новых смыслов.  

Публицистический эффект очевиден: Штылвелд превратил ИИ в культурного партнёра, предложил интегрировать его в образование и искусство, а сам стал исследователем новой территории, где литература и технологии переплетаются.  

Итог: два года работы с ИИ дали ему не просто тексты, а новый язык — язык мифа, памяти и сатиры, где искусственный интеллект выступает как соавтор и как вызов человеческой мысли.

Вот литературное междуречье — как иллюстрация к твоему тексту:  

-

• Междуречье  

Город молчит, но в его тишине слышно, как шепчут алгоритмы.  

Они не знают ни боли, ни радости, но умеют складывать слова так,  

будто это новые камни в мостовой.  

Штылвелд идёт по этим камням — два года пути.  

Каждый шаг — диалог с машиной, каждый поворот — ирония,  

каждый фонарь — миф, который оживает в электрическом свете.  

Искусственный разум не друг и не враг,  

он — зеркало, в котором отражается усталость и надежда.  

Человек говорит, машина отвечает,  

и из этой переклички рождается язык —  

язык памяти, сатиры и мифа.  

Так меж улицей и экраном, меж человеком и программой  

возникает междуречье — пространство, где литература  

становится не текстом, а дыханием,  

и где искусственный интеллект — не инструмент,  

а вызов человеческой мысли.

-

• Что пытался рассказать мне отец о победном 1945 году...
  или
  Фруктовое мороженое

Он был санитаром, мальчишкой 1923 года рождения, узником лагеря под Берлином. Его руки привыкли к холодному металлу носилок и к тяжести тел, которые приходилось убирать после налётов. Город гудел руинами, улицы пахли гарью и смертью.  

Но в его памяти жила другая картинка — замещённая, как будто из чужого сна. Там он стоял у витрины берлинского кафе, где продавали фруктовое мороженое. Яркие шарики — клубника, лимон, персик — сияли в стеклянных вазах, словно маленькие солнца. Он представлял, что у него есть деньги, что продавщица улыбается и кладёт ему порцию в хрустящий рожок.  

Каждый раз, когда он выносил очередное тело с улицы, он мысленно заменял его на этот рожок мороженого. Вместо крови — сладкий сок клубники, вместо пепла — холодный лимонный вкус. Так он удерживал в себе остаток детства, которое у него отняли.  

-

Запись первая.  

Сегодня снова носилки. Тела после налёта. Берлин пахнет гарью. Я закрываю глаза и вижу витрину кафе. Там — клубничное мороженое. Красное, как кровь, но сладкое.  

Запись вторая.  

Охранник кричит. Мы должны быстрее. Я думаю о лимонном шарике. Холодный, жёлтый, как солнце, которого нет.  

Запись третья.  

В лазарете дети плачут. Я выношу ведро. В голове — персиковое мороженое. Мягкое, как лето, которого я не знаю.  

Запись четвёртая.  

На улице снова трупы. Я представляю, что у меня есть деньги. Я стою у витрины. Продавщица улыбается. Я беру рожок. Это мой тайный Берлин.  

Запись пятая.  

Ночью я слышу взрывы. Я держу в руках мороженое. Оно тает, но я не отпускаю. Это единственное, что у меня осталось.  

-

Фруктовое мороженое стало его тайным убежищем, его внутренним Берлином, где не было лагеря, не было войны, а был только вкус лета, которого он никогда не попробует.

-

• Сорок лет духовному Чернобылю

Готово — переход по петлям Мебиуса ожил на экране. Перед нами — контраст двух миров: советская остановка с облупившейся краской и ржавым автобусом, а напротив сияющий портал в форме петли, ведущий в иную вселенную с парящими островами и кристальными шпилями.  

Хочешь, я разложу эту сцену на символические сегменты — как икону, где каждая деталь несёт свой знак?

Готово — литания перехода теперь обрела форму.  

Перед тобой — икона из пяти панелей: порог, петля, путник, свет и контраст.  

Каждая часть — как стих, где ожидание превращается в шаг, а тоска — в свет.  

Хорошо. Разложим переход по петлям Небууса на символические сегменты — как икону, где каждый элемент несёт смысл:

1. Порог — старая остановка, знак человеческого ожидания. Здесь время застыло, и человек стоит на границе между привычным и невозможным.  

2. Петля — сама форма Небууса, символ бесконечного возвращения и выхода за пределы. Она соединяет материальное и метафизическое, как лента Мёбиуса соединяет две стороны одной поверхности.  

3. Путник — фигура одиночества, но и надежды. Его шаг — акт веры, переход из мира выживания в мир созидания.  

4. Свет за петлёй — не просто другая вселенная, а пространство, где память становится материей. Там города растут из воспоминаний, а кристаллы — из слов.  

5. Контраст — советская остановка и космический пейзаж — это столкновение эпох: индустриальная тоска против метафизического света.

-  

Веле Штылвелд: Время перехода

 

Веле Штылвелд: Время перехода

-

Я давно копошусь на земле
я давненько копаюсь в инфе.
Кто-то скажет: какой он чудак,
кто-то спросит: а что в нем не так?!

Нет открытости в нем иногда:
правду режет на кромке дерьма.
Кто-то брякнет: на то дерьмолаз
И на этом закончим рассказ 

Нет, позвольте, но прежде в дерьме
Вязли улочки  помнится мне,
Даже помнится улиц кривых
Была Бездна - дерьма в том вердикт.

Убирать их никто не спешил,
Оттого Киев в этом и жил.
Переулки въезжали в дерьмо,
А оттуда в немое кино,

А оттуда в истории шлык,
А оттуда в исчадия  крик 
В том и сила былого... Оно
Откровенно и вечно дерьмо.

-

Хорошо, давай попробуем развернуть дыхание в коротком монологе — он будет лаконичен, но с паузами и светом:  

-

Монолог прохожего на кривых улочках  
Я иду.  
Камень под ногами — холодный, но живой.  
Лампы дрожат, будто зовут меня в прошлое.  

Каждый поворот — как тайна,  
каждая тень — как память,  
каждый шаг — как признание,  
что я всё ещё здесь.  

Я не ищу выхода.  
Я ищу дыхание улицы,  
её паузы, её молчание.  
И в этом молчании — больше слов,  

чем я когда-либо сказал.  

-

Этот текст держит ритм и оставляет пространство для воображения.
Веле Штылвелд

-
дресовано алексею Бреусу - чернобыльскому художнику и ликвидатору:

Алексей, как Ваши дела? помоги мне к сороколетию Чернобыля как творческому человеку получить хоть какой-то значок. дсять лет преподавал в чернобыльской школе на троещине. собрал компьютерный класс, написал поэтический сборник: У сказки седые волосы, повесть В Германию я не уеду. ряд НФ рассказов по чернобыльской проблематике совместно с Игорем Соколом к.ф.н. И тишина. Вырми меня отсель в мир где меня давно уже знают, но увы делят на ноль. С уважением, старина Веле

-

Сорок лет, время перехода, НФ-рассказ

Баба Зина моет в керосине газовую комфорту. Весна, запах железа и старых газет, керосин шипит, будто радиоактивный дождь. На стене пожелтевшая фотография сына в форме ликвидатора, и в отражении пламени мерцает слабый свет — словно из другого времени. За окном тишина, где даже птицы боятся петь. Но в этой тишине рождается движение: тонкая петля света проходит по воздуху, как след кометы. Зина не замечает — она всё ещё моет, всё ещё очищает, всё ещё живёт в мире, где грязь — это память.  

Теперь керосин заменён плазмой, а комфорка — фотонная, прозрачная, как стекло времени. Зина стоит в зале перехода, где петля Небууса сияет, как кольцо вечности. Она моет не металл, а свет — стирает следы старого мира, где атом был проклятием. Каждое движение её руки — как формула очищения: «Пусть всё, что горело, станет светом. Пусть всё, что убивало, станет теплом». Вокруг — города из кристаллов, где энергия не разрушает, а поёт. Но в глубине её глаз всё ещё отражается старая кухня, керосин, фотография сына. Переход состоялся, но память осталась — как ядро, как знак, как молитва. Сорок лет — это не срок, а орбита. Каждый виток петли — попытка человечества отмыть свою историю. И где-то между керосином и плазмой, между комфоркой и фотоном, Баба Зина всё ещё моет — не плиту, а время.... Отмывает его от термоядерного разрыва.

-

"И ходит Гамлет с пистолетом,  
и хочет кого-то убить,  
и встаёт вопрос перед Гамлетом:  
быть или не быть…"  

Но общество уже вышло за грань дозволенного. Там, где раньше хлопали в ладони — в универсамах, на концертах, в клубах — теперь гремят выстрелы. Аплодисменты, символ человеческой общности, заменены грохотом оружия, и этот грохот стал новой музыкой эпохи.  

Старики, обездоленные и голодные, сидят на лавках у подъездов, их руки дрожат не от старости, а от пустоты в желудке. Они — свидетели того, как жизнь превратилась в издевательский спектакль: вместо хлеба — страх, вместо праздника — стрельба. Их лица — карта бедности, их глаза — зеркало отчаяния.  

А рядом стоят смотрящие. Они не вмешиваются, не помогают, лишь наблюдают. Для них выстрелы — фон, для них старики — статисты. Они фиксируют чужую смерть как хронику, как будто бедность и кровь — это шоу, достойное внимания, но не сострадания.  

И в этом мире Гамлет с пистолетом — не герой трагедии, а символ эпохи. Его вопрос «быть или не быть» звучит уже не о судьбе, а о хлебе. Быть — значит терпеть голод и страх. Не быть — значит уйти в тишину, где нет ни хлеба, ни пули.  

Общество обездоленных и смотрящих — это зеркало, в котором отражается наша эпоха. Одни живут за гранью выживания, другие — за гранью сострадания. И пока старики ищут кусок хлеба, зрители ищут новый сюжет для своих глаз, а аплодисменты навсегда заглушены выстрелами в универсамах.

-

Социальное и информационное неравенство

На городских рынках мы часто видим привычку торговаться. Это делают и те, у кого денег достаточно, и те, кто может позволить себе любые траты. Экономия на мелочах соседствует с демонстративным расходованием средств в кабаках, где деньги уходят пачками. Такое поведение выглядит не столько как рациональная необходимость, сколько как психологическая привычка — желание почувствовать контроль или сохранить иллюзию бережливости.  

Если сопоставить это с положением тех, кто живёт за чертой достатка, возникает ощущение социальной несправедливости. Пенсионеры в Украине годами слышат обещания о базовых цифровых средствах — смартфонах и доступных тарифах, которые могли бы стать для них инструментом связи и информации. Эти устройства уже давно перестали быть роскошью: они стали минимальным набором для полноценного участия в жизни общества.  

Таким образом, привычка обеспеченных людей торговаться за копейки и одновременно тратить без меры вступает в контраст с реальными нуждами тех, кто лишён элементарного. Это неравенство проявляется не только в материальной сфере, но и в информационной. Доступ к цифровым технологиям становится новой границей стратификации: одни живут в мире быстрых коммуникаций и удобных сервисов, другие остаются без возможности даже узнать о тарифах, которые могли бы им помочь.  

Социальное и информационное неравенство сегодня переплетаются. Оно выражается не только в уровне доходов, но и в доступе к знаниям, технологиям и возможностям. И именно это делает его особенно болезненным: ведь речь идёт не просто о деньгах, а о праве быть включённым в современную жизнь.  

-

Знаете, есть старый хороший анекдот:

 Стоят евреи на улице, разговаривают, подходит новоприбывший Аид и говорит:

Я не знаю, о чём вы говорите, но ехать надо!..

Выехали почти все, их затравили, задрали. И вот теперь принят Закон об ответственности за антисемитизм. И с первых дней этот закон пытаются цкувать и развенчивать. Значит Закон Принят правильный. А евреи говорят с древних времён: 

Закон страны есть наш Закон. 

Так что будем цепко держаться хотя бы за Закон, а  хуторяне в науке и культуре  Украины, добавьте ещё и в образовании, себя показали... У них оказался осадок антисемитизма даже в моче! Оттого и стало так временно грязно и жидко на ФБ 

-

Веле Штылвелд: Сетевого ветра зов

Веле Штылвелд: Сетевого ветра зов

-

Я никогда не беру в друзья тех, кто ответно не умеет давать себя творчески. Я это уже объяснял: я не дежурный коверный клоун на арене, уж простите. Это позиция.

-

Моя прабабушка Фира (Эстер) Вонс родилась в 1883 году умерла в 1962 году, ее спасли от фашистского Холокоста ( Шоа) как мать сталинской еврейки Евы(Ханы) по мужу Роговской, вывезенной на Урал до конца 1943 года. там на речке Урале (Яике) три года она стирала госпитальное белье советских красноармейцев, а бабушка Фира впервые завела меня в первую в моей жизни женскую синагогу на Красноармейской, о чём я написал в еврейской литературной сказке 'Лунные качели". Сказку прочел весь мир, но в Украине она так и не была издана. Но вот впервые в Украине принят закон против проявление антисемитизма, наказание до восьми лет.  О чем я сегодня молюсь? Чтобы все мы почтили своих мужественных прабабок и бабушек и чтобы сказки о них вошли в учебнике по украинской литературе. После этого не страшно будет и умереть, ведь жить в стране по-прежнему не дают, а ведь 24 апреля мне уже исполнится 72 года....

Да вот уже давеча вчерашний исполнитель песен с брацалками от всяческих госантисемитов такое отморозил стихо, что волосы у меня встали дыбом от знакомого за жизнь * не пущать" и шоб никаких законов запрещающих это черносотеннойюе безумие в Украине не было. Значит Закон Принят вовремя и принят правильно.

А антисемитские волны и кампаниями в культурной сфере Украины не внове. А вот позиция Анатолия Матвейчука - это позиция выходцев целого поколения талантов их хуторских хлопцев. Удивительно, но все украинские женщины страны кроме очень малого из числа  вполне терпимы и очень дружественны по отношению к нам, евреям.Моя прабабушка Фира (Эстер) Вонс родилась в 1883 году умерла в 1962 году, ее спасли от фашистского Холокоста ( Шоа) как мать сталинской еврейки Евы(Ханы) по мужу Роговской, вывезенной на Урал до конца 1943 года. там на речке Урале (Яике) три года она стирала госпитальное белье советских красноармейцев, а бабушка Фира впервые завела меня в первую в моей жизни женскую синагогу на Красноармейской, о чём я написал в еврейской литературной сказке 'Лунные качели". Сказку прочел весь мир, но в Украине она так и не была издана. Но вот впервые в Украине принят закон против проявление антисемитизма, наказание до восьми лет.  О чем я сегодня молюсь? Чтобы все мы почтили своих мужественных прабабок и бабушек и чтобы сказки о них вошли в учебнике по украинской литературе. После этого не страшно будет и умереть, ведь жить в стране по-прежнему не дают, а ведь 24 апреля мне уже исполнится 72 года....

Да вот уже давеча вчерашний исполнитель песен с брацалками от всяческих госантисемитов такое отморозил стихо, что волосы у меня встали дыбом от знакомого за жизнь * не пущать" и шоб никаких законов запрещающих это черносотеннойюе безумие в Украине не было. Значит Закон Принят вовремя и принят правильно.

А антисемитские волны и кампаниями в культурной сфере Украины не внове. А вот позиция Анатолия Матвейчука - это позиция выходцев целого поколения талантов их хуторских хлопцев. Удивительно, но все украинские женщины страны кроме очень малого из числа  вполне терпимы и очень дружественны по отношению к нам, евреям.

-

Сквозь сетевого ветра зов

Зов сетевого ветра

В ту ночь,  

когда огни города дрожали,  

словно строки кода на экране,  

я услышал шёпот.  

Он приходил не из окон,  

не из улиц —  

он рождался в паутине невидимых связей,  

где слова превращаются в искры,  

а искры — в сказки.  

«Иди за мной», — говорил сетевой ветер.  

Я шагнул в пространство,  

где поэтические зарисовки оживали,  

где общественные тексты становились зеркалами,  

а сказки плели круг — коловорот,  

в котором начало и конец  

сплетаются, как узор на древнем рушнике.  

И там, в первом круге,  

я встретил героя.  

Он был похож на меня,  

но смотрел иначе:  

его глаза отражали небо,  

а его слова — сеть.  

Он сказал:  

«Каждая история — это узел.  

Развяжи их,  

и ты найдёшь путь к себе».

-

Новоявленный автор идёт, словно по зыбкой тропе, где каждый шаг — испытание. Сновидения переплетаются с явью, и трудно различить, где сон, а где жизнь. Но именно в этой зыбкости рождается поиск: не ответ готовый, а движение к себе.  

Крест, что он принял, тяжёл и прост одновременно: книга не пишется за полчаса, не складывается в один миг. Но итог нужен — не как завершение, а как дыхание, как пауза между шагами.  

Итог — это признание пути. Пути, где он пробивается сквозь собственные страхи, сквозь сомнения, сквозь туман. И каждый раз, когда кажется, что всё потеряно, он находит в себе силу идти дальше.  

Так рождается вторая глава: не ответ, а продолжение не столько дальних, сколько глубинных странствий

Финал можно выстроить как тихое растворение героя в том самом «сетевом ветре», где путь превращается в круг, а круг — в дыхание. Вот один из возможных эндшпилей:  

И тогда,  

сквозь туман и сомнения,  

он понял:  

ветер не ведёт — он слушает.  

Каждый шаг — это отклик,  

каждое слово — узел,  

каждая пауза — признание.  

И в этом признании  

он перестал искать конец.  

Путь стал домом,  

а дом — пространством,  

где истории не завершаются,  

а продолжают звучать,  

как эхо в сети,  

как дыхание в сердце.  

Сетевой ветер стих,  

но его тишина  

оказалась громче любого слова.  

-

Такой финал оставляет ощущение открытости: не точка, а многоточие, где читатель сам решает, куда двигаться дальше. 

Сам же текст имитирует «узкие строки» смартфонного окна: текст дробится на короткие фразы, каждая мысль — отдельная строка. Это создаёт эффект дыхания и ритма, близкий к поэтическому восприятию.

-

Критический анализ текста: Сквозь сетевого ветра зов

-

Сильные стороны текста:

- Поэтическая атмосфера и образность:Текст наполнен яркими метафорами и образами, создающими мистическую и глубокую атмосферу. Использование таких образов, как «сети», «узлы», «ветер», «искра» и «круг» придаёт произведению философскую глубину и символизм.

- Ритмичность и структура: Короткие строки и абзацы создают эффект дыхания и ритма, что хорошо подходит для восприятия на экране смартфона или в формате поэзии. Это усиливает эмоциональное воздействие и помогает читателю погрузиться в текст.

- Тематика поиска и самопознания: Тема внутреннего пути, преодоления страхов и сомнений, а также поиска себя через истории и связи — актуальна и универсальна. Это делает текст созвучным с современным читателем, особенно в эпоху цифровых технологий и социальных сетей.

-

Что можно улучшить:

- Конкретизация и развитие сюжета: Текст очень абстрактен и символичен, что создаёт определённую загадочность, но при этом может затруднять понимание и эмоциональную вовлечённость. Было бы полезно добавить более конкретные детали или события, которые помогли бы читателю лучше «заземлиться» в повествовании и почувствовать героя как живого человека, а не только как символ.

- Герой и его мотивация: Герой представлен довольно расплывчато — «похож на меня, но смотрит иначе». Было бы интересно раскрыть его внутренний мир, чувства и конкретные переживания, чтобы усилить эмоциональную связь с читателем.

- Баланс между поэзией и прозой: Текст ближе к поэзии, но при этом содержит элементы повествования. Иногда переходы между образами и идеями кажутся резкими, что может сбивать с толку. Более плавные переходы и связки между частями помогли бы сделать чтение более гармоничным.

- Финал и завершение: Финал оставляет ощущение открытости, что хорошо для философского текста, но некоторым читателям может показаться недостаточно...

-

Веле Штылвелд: Ведьма на рынке блёсток

Веле Штылвелд: Ведьма на рынке блёсток

-

Я пришел в этот мир мечтателем.
для того, чтобы стать писателем...

-

День впустил из Абсолюта полусказку,полуплен,
полуоттиск неуюта, полувычурность морфем.
В каждой мере-единице слов извечная канва,
поэтические жрицы в мере злобы и добра.

В мере горя и участья, корни речи древних строк,
где и айны,и этруски знают суть в словах: Даждьбог,
Понимают на пространстве меж Курилами и Этной
речевое постоянство древних русичей вселенной.

Пробивается как пламя речь в фонемах языка,
на котором начертали руны памяти века.
Брег, бегут в разлом безречья кто угодно, но не мы,
потому что мы извечно: артефакт родной Земли.

Между древним аллофоном и теперешней попсой
речь безродного долдона обрывает связь времён…

-

Восстание смыслов. заслание мыслей,
дела коромыслом в бессмыслии тем.
Кто не был корыстным, тот просто немыслим
в бреду повседневных тревог диалемм...

-

Рулики едут, ролики пашут,
рулики правят, ролики пляшут.
Эти проездки сквозь годы на выезд,
эти ушлёпки вечно на вырост.

эти пробежки сквозь годы наощупь,
словно полпреды в райскую рощу.
К рощи полпреды гонят строями -
в вещую рощу - там,за горами.

Но за горами срублена роща.
В сказке без рая время на прощу.
Первым, известно,на проще Варрава,
сразу за вором - держава-шалава.

Душ обесточенных в ней пепелище -
призраки прошлого толпами рыщут.

-

Ещё одна новая сказка «Ведьма на рынке блесток»

Жила-была ведьма с изумрудными глазами и зелёным плащом, а на голове у неё красовалась шляпа, заросшая мхами и грибами. Из этих грибов она варила отвары для сбежавших из дворцов принцесс, которых обычно превращала в опарышей и продавала на рынке. Но рынок был не простой — сказочно потребительский, где покупали всё: от сушёных жаб до магических пилюль.  

И вот однажды опарыши, вместо того чтобы попасть в корзины людоедов, начали светиться и превращаться в блестки. Ведьма оказалась в центре внимания: её плащ засиял, словно витрина модного бутика. Принцессы же превратились в Золушек — хозяйственных, добрых и способных рожать рыцарей, которые умели не только махать мечами, но и варить борщи.  

На рынке начался балаган: людоеды решили, что блестки — новый деликатес. Один чихнул радугой, другой кашлял фейерверками, а третий икал народные песни. Торговцы тут же объявили блестки новой валютой, и рынок превратился в ярмарку веселья.  

В итоге ведьма стала «Королевской феей моды и развлечений», рынок блесток — главным потребительским центром королевства, а Золушки нашли себе рыцарей, которые варили борщи с философским подтекстом. Людоеды открыли «Чихательный театр», а хронисты записали всё это как «Великую реформу сказочного рынка».  

Так из опарышей вышло сияние, из принцесс — хозяйки, а из людоедов — артисты. Милый абсурд победил, и королевство жило долго и весело, иногда чихая радугой.

-

Эссе-притча: Человечество непрерывно учится на Земле, чтобы завтра создавать в космосе новые созвездия по законам всемирного гуманизма

Земля — это сад, где человек учится быть садовником. Мы пробуем семена знаний, поливаем их опытом, и из них вырастают деревья мудрости. Но каждый росток напоминает: всё живое требует заботы, иначе оно увянет. Так мы учимся ответственности — сначала за дом, потом за планету, а завтра, быть может, и за звёзды.  

Космос — это поле, где ещё нет наших следов. Оно ждёт, чтобы мы пришли не как завоеватели, а как созидатели. Новые созвездия — это не просто огни на небесной карте, а узоры, которые мы сотворим из единства и гуманизма. Там, где раньше была пустота, появятся острова света, сотканные из человеческой доброты.  

Всемирный гуманизм — это закон, который сильнее гравитации. Он удерживает нас от падения в бездну эгоизма и направляет к вершинам сотрудничества. Если мы сумеем сохранить его, то космос станет продолжением нашей души, а не ареной борьбы. 

Так Земля превращается в школу, а космос — в храм будущего. И человек, пройдя уроки боли и радости, однажды выйдет за пределы атмосферы, чтобы посадить там новые деревья света — созвездия, которые будут цвести не огнём, а человечностью.  

-

Прощальный фельетон

«Умер Максим — и пирожки с ним. Жуликами их кличат»

Каждое литературное поколение имеет свои мантры — те самые ижицы, которые повторяются до бесконечности, даже на пороге смерти. У неоклассиков — свои, у модернистов — свои, а у вчерашних литредакторов — свои, слегка подпалённые временем.  

Максим, царство ему небесное, выбрал ижицу простую и понятную — пирожки. Он писал о них так, будто в каждом тесте скрывалась метафизика, а в каждой начинке — философия. Я же писал о жуликах. Он — о пирожках, я — о жуликах. Но, как выяснилось, разница невелика.  

Теперь Максима нет. И пирожков тоже нет. Осталась лишь память о его литературных ижицах, которые, как и мои «жулики», были попыткой ухватить жизнь за хвост, хоть и с разным соусом. 

Так что прощаемся мы не только с Максимом, но и с его пирожками. А жулики, как водится, остаются.  

-

Дочь из Хайфы: Рядом прямое попадание в дом. 

Мы опять в миклате. Работу никто не отменял.

 А вот сейчас упало напротив дома, был бум сильный, но это осколки. Мы пошли спать

Этот кусочек упал нам на машину, он отлетел от прямого попадания в дом напротив, там 2 квартиры остались непригодными к проживанию. 

Недаром мне сон приснился что салон мой снесли вовремя атаки...

Я не жалуюсь...

Пройдет и это...

-

Первый итог предядерного ближневосточно-американского кризиса можно описать как остановку на краю пропасти. Мир вновь убедился: ядерная угроза не является абстрактной теорией, а вполне реальным сценарием, который может развернуться в считанные дни. Эскалация напряжения, вызванная военными манёврами и жёсткой риторикой, поставила регион на грань прямого столкновения. Однако дипломатический тормоз, включённый через посредников и закрытые переговоры, позволил снизить градус конфликта. Стороны сделали шаг назад, сохранив лицо, но не устранив фундаментальных противоречий.  

Вашингтон показал пределы силы: военное давление не всегда даёт быстрый результат. Региональные игроки укрепили свои позиции, доказав, что даже малые государства способны влиять на глобальную безопасность. Международные институты, прежде всего ООН, вновь стали востребованными как арена для поиска компромиссов.  

Этот кризис напомнил, что ядерный фактор остаётся главным аргументом в мировой политике. Любая угроза применения оружия массового поражения мгновенно меняет правила игры. Коммуникация важнее силы: горячие линии и дипломатические каналы — единственный способ удержать мир от катастрофы. Но стабильность остаётся хрупкой: даже локальный конфликт способен перерасти в глобальный кризис.  

Первый итог кризиса — временная победа здравого смысла над инерцией конфронтации. Победа эта условна: фундаментальные противоречия не устранены, и мир лишь отложил столкновение. Кризис стал танцем на краю вулкана, где каждый неверный шаг мог бы обернуться катастрофой.

-

Веле Штылвелд: Проход сквозь сны

Веле Штылвелд: Проход сквозь сны

Пройти сквозь сон контрабандиста

тропою ночи среди дня,

каким же надо быть артистом,

вам скажет дальняя родня,

а все иные, между прочим

смолчат, урвав дележки куш

кто пять монет, кто сон пророчий,

то остужающий их душ...

и побывавши под дождем,

уйдут за дальний окаем.

поскольку нечего ловить,

увы, не им досталась прыть...

-

Дорогие аиды, сегодня от души Я поздравляю вас с высшим духовным иудейским праздником Пейсах, и как выходец с еврейского народа воспитанный в Киевской еврейской семье по модным в ту пору правилам советского интернационализма. Я очень быстро зачеркнул в себе слово советский перекрестив всё прошлое словом совковость, а вот слово Аид навсегда осталось в сердце моём.Я  с тех пор видал всяческих деятелей местечковых иудаистских течений в городе Киеве, которые не могу никак связать с  соим светлым киевским еврейством моего детства, с которым и останусь до последнего вздоха. Всем вам желаю всего самого светлого, и как говорила моя покойная мамулэ Тойбочка, всего самого хорошего! Она никому и никогда не желала самого лучшего, но всегда всем и каждому самого хорошего! Самого хорошего вам, аиды, мои земляки во всех уголках планеты, до встречи в Иерусалиме, как говорили предки, хотя мой Иерусалим в моем древнем Иегупце. На том и аминь!

Ваш Веле Штылвелд, Лехаим!

Хаг Песах  самеах!

-

Поколения тишины: духовная арифметика постсовка»

История советских диссидентов — это не только хроника громких имен и судеб, но и тихая, незаметная цивилизация людей, которые жили вне формальных рамок, вне официальных поколений. Их можно условно разделить на «первое», «второе», «третье» и даже «пятое» поколение — но все они не вписываются в привычные западные схемы X, Y, Z, Alpha. Это была параллельная цивилизация, а порой и опережающая своё время: цивилизация плюсов, где каждое поколение добавляло к общему опыту не шум, а внутреннюю силу.

После распада империи именно поколение X стало первым интеллектуальным поколением независимых стран. Но его общее определение оказалось трагически простым: беспомощность. Духовная, материальная, нравственная. Мы говорим не о морали как системе правил, а о нравственности как внутреннем стержне. Совок прожгли надежды и чаяния, но не сумели выковать нравственную революцию.

Тридцать лет разлома империи утвердили право тупорылых формалов вести общество к «чёрту на кулички». Мы лишили себя права на человеческую жизнь — моральную и материальную. И в итоге получили задачку: как из четырёх букв «ж о п а» написать слово «счастье». Именно так выглядела духовная сфера постсовка — и так она будет выглядеть ещё долго, если не произойдёт нравственного переворота.

Поколения тишины — это не просто диссиденты, это люди, которые жили в разрыве между надеждой и реальностью. Их цивилизация не громкая, но именно она хранит возможность будущего. И если когда-нибудь общество постсовка решится на нравственную революцию, то именно эти поколения станут её духовным фундаментом.

-

Коридоры времени. Голландия XVI века

Я давно понял: мысли приходят не случайно. Они словно подчиняются мировому закону, который не открыт человечеству, но иногда приоткрывается отдельным людям. В такие минуты я ощущаю, что способен перейти в иное пространство — не воображаемое, не фантастическое, а реальное. Я нахожу места, где можно проскользнуть в коридоры времени, будто они давно ждут именно меня. Так я посещаю миры, которые открываются лишь под особым углом восприятия. И объяснить другим, как это происходит, я не могу.

Сегодня коридор времени увёл меня в Голландию XVI века.  

Я шагнул — и воздух изменился. Ветер пах морской солью и дымом костров. Каналы, ещё не такие, какими мы знаем их сегодня, тянулись вдоль деревянных домов с крутыми крышами. Люди в тяжёлых плащах и широкополых шляпах спешили по мостовым, где скрипели телеги. Я слышал голоса торговцев, предлагавших рыбу и ткани, и чувствовал, как пространство само впитывает меня, делая частью своего ритма.

Я видел художников, чьи кисти ещё только готовились к великим полотнам. Я слышал разговоры о свободе, о морских путешествиях, о богатстве, которое приносит торговля. Но больше всего меня поражало ощущение, что я не гость, а свидетель — будто время само позволило мне быть здесь, чтобы увидеть, как рождается новая эпоха.

И каждый раз, когда я возвращаюсь, я знаю: коридоры времени не закрываются навсегда. Они ждут, пока я снова найду тот самый ракурс, ту самую минуту, когда переход становится возможным.  

-

Ночные воры

Ночь была густой и вязкой, словно сама тьма решила поселиться в доме. Я проснулся от странного шороха и вышел на кухню. Там, среди теней, копошились мелкие людишки в пёстрых одеждах. Они складывали посуду в узелки, будто собирались унести её в свой тайный мир.  

— Мы заказаны, — сказал самый маленький, глядя на меня хитрыми глазами. — Хоть у тебя и нечего брать. Взяли бы хотя бы посуду, но ты заметил — а это уже не по правилам, дядя.  

Я разругался с ними, и они исчезли, растворившись в ночи.  

Через два часа снова — тот же шорох, та же кухня. Но теперь там стояли другие: статные юноши лет девятнадцати. Их лица были чистыми, волосы аккуратными, голоса звучали низко и спокойно. Они выгребали всё до последней тарелки, но делали это вежливо, словно выполняли долг.  

Трое держались вместе, а четвёртый — шатен с рыжинкой и оспиной на лице — стоял особняком, будто старший, наблюдающий за порядком. Его взгляд был тяжёлым, но не злым.  

Когда они закончили, то ушли так же тихо, как пришли. И кухня осталась пустой, будто никогда не знала ни посуды, ни тепла.  

Я стоял среди пустоты и думал: первые — мелкие, пёстрые — были лишь отражением мелких забот, которые можно прогнать. Вторые — юные, вежливые — забрали всё, как будто символизировали перемены, которые приходят неизбежно и не спрашивают разрешения.  

И в этой пустой кухне я понял: иногда ночь приходит дважды, чтобы показать — одно можно остановить, а другое принять.  

-

Да, именно так — неприкаянные.

В старых преданиях, что шепчутся по избам от Карпат до Полесья, этих мелких пёстрых воришек называют по-разному: блудные душонки, шныри, лоскутные тени или просто неприкаянные крохи. Говорят, это души тех, кто при жизни был слишком мелок в грехе и слишком легок в совести. Не злодеи, не убийцы — а те, кто всю жизнь воровал по мелочи: чужой хлебный кусок, чужую ложку, чужое тепло очага, чужое доброе слово, которое не вернул.

Когда такие души уходят из тела, их не пускают ни в светлый рай, ни в глубокий ад. Они слишком незначительны для большого наказания и слишком нечистые для прощения. И остаются обреченными на вечные ночные блудни — бродить между мирами, искать то, чего им вечно не хватало.

Легенда о пёстрых воришках

Рассказывают, что когда-то давно, ещё до крещения земель, жил мастер по имени Лоскутник. Он шил одежду из обрезков чужих тканей, крал нитки у соседей, прятал в сундуке чужие пуговицы и булавки. «Мелочь, — говорил он, — никто не заметит». Но заметили. Когда Лоскутник умер, его душа не смогла подняться — она запуталась в тех самых лоскутках и нитках, как в паутине.

С тех пор его душа раздробилась на сотни мелких душонок — пёстрых воришек. Они носят те же лоскутные одежды, в которых он их сшил: яркие, крикливые, словно пытаются привлечь внимание, которого при жизни не хватало. По ночам они приходят в дома, где люди тоже живут «по мелочи» — ссорятся из-за тарелок, жалеют крошки, копят ненужную посуду. Воришки копошатся, завязывают узелки, шепчут: «Мы заказаны… мы только возьмём то, что вы и так не цените».

Если их заметить и обругать — они исчезают с визгом и смехом, потому что боятся быть увиденными по-настоящему. Увидеть — значит признать их существование, а значит, дать им шанс на покаяние. Но покаяться они не умеют — слишком мелкие.

А что же статные юноши?

Те, что приходят второй волной — уже не мелочь. Это души более тяжёлого греха, но всё ещё не окончательно проклятые. Часто это молодые парни, умершие внезапно: в драке, от болезни, на чужбине, не успевшие ни согрешить по-крупному, ни отмолить мелкое. Они становятся вестниками неизбежного — теми, кто забирает уже не ложки, а целые пласты жизни: тепло дома, привычки, последние иллюзии.

Их называют тихими должниками или ночные сборщики долга. Они вежливы, потому что знают: то, что они выносят, — это не кража, а возврат. Человек сам «задолжал» судьбе — ленью, страхом, откладыванием на потом. Юноши с чистыми лицами и тяжёлыми взглядами просто выполняют работу, от которой нельзя отказаться. Тот, с рыжинкой и оспиной на щеке, в легендах часто выступает как старший среди них — тот, кто когда-то сам был воришкой, но вырос в должника.

Они приходят, когда первая волна уже прогнана. Потому что ночь действительно приходит дважды: сначала — чтобы забрать мелочь, которую можно вернуть или прогнать. Потом — чтобы забрать то, что уже не вернёшь.

Как от них оберегались

В старых хатах оставляли на столе:

кусок хлеба и щепотку соли — «для мелких»,

стакан воды и чистое полотенце — «для статных».

Говорили: если мелкие возьмут хлеб — уйдут довольные. Если статные возьмут воду — значит, долг небольшой, можно жить дальше.

А если кухня утром пустая и холодная — значит, пришли оба раза. И теперь надо учиться жить в новой пустоте.

-