Веле Штылвелд: Бегство в себя

Веле Штылвелд: Бегство в себя

Всё ещё самоанализ в назидание веку..
илиПочему Веле Штылвелд ушёл в литературные отшельники и кто от этого выиграл

Вступление

Литература — это не только сцена, где авторы соревнуются за аплодисменты, но и тихие кельи, где рождается слово без свидетелей. Веле Штылвелд выбрал именно такую келью. Он ушёл в отшельники не потому, что проиграл, а потому что захотел сохранить чистоту голоса. Его книги — словно письма, отправленные не в редакции и жюри, а прямо в руки читателя.

Причины ухода

- Этика как броня: Штылвелд говорил о необходимости «обшить себя бронёй этики». В шумном литературном мире, где ценится эффектность, он предпочёл честность.

- Возраст и зрелость: он признавал, что «опоздал» в борьбе за внимание, но именно эта опоздавшая зрелость дала ему право на спокойный тон, на отказ от крика.

- Тишина как условие творчества: его образы — вороны над Берлином, осколки империй, сны далёких миров — требуют тишины. Без неё они превращаются в шум, а с ней — в философию.

Кто выиграл

- Автор: он сохранил свободу и независимость, избежал превращения в «литературного ремесленника».

- Читатели: они получили возможность читать тексты, не испорченные конъюнктурой. Это слова, написанные не ради рейтингов, а ради смысла.

- Литература: каждый отшельник напоминает, что слово живёт не только на ярмарке тщеславия, но и в тишине. Штылвелд стал доказательством того, что литература может быть честной и неподкупной.

Заключение

Уход Веле Штылвелда — это не бегство, а выбор. Он выиграл внутреннюю свободу, читатели — честный голос, а литература — пример того, что подлинное слово рождается в одиночестве. Его отшельничество — это не потеря, а дар: дар тишины, в которой слово звучит громче, чем на любой сцене.

-

Я стал литературным сказочником под дырявой жизненной крышей, где каждый дождь превращался в музыку, а каждая капля — в слово. Мир вокруг был холоден и суров, но именно в этой сырости рождалось тепло воображения. Я слушал, как капли стучат по старым доскам, и видел в них не беду, а начало истории.  

Мой огромный зонтик, такой же дырявый, как крыша, был не защитой, а символом. Он пропускал воду, но дарил ощущение укрытия, словно шатёр для странствующего поэта. Под ним я писал о чудесах, которые способны согреть сердце даже тогда, когда реальность кажется ледяной.  

Каждая трещина в крыше была окном в иной мир. Сквозь них я видел небо — то серое, то золотое, то звёздное. Эти перемены становились сюжетами: дождь превращался в слёзы великанов, ветер — в дыхание сказочных птиц, а солнце — в улыбку забытых богов.  

Одиночество под этой крышей не было пустотой, оно стало мастерской. Там, где другие видели лишь сырость и холод, я находил пространство для воображения. Моя комната, протекающая насквозь, была похожа на скворечник, и в этом скворечнике я высиживал истории, как птица высиживает птенцов.  

Так я понял: сказочник рождается не в роскоши, а в лишениях. Именно дырявая крыша и дырявый зонтик научили меня ценить слово, как единственное надёжное укрытие. Слово не протекает, оно держит тепло, оно создаёт мир, где можно жить, даже если реальность рушится.  

Я стал литературным сказочником потому, что жизнь оставила меня без защиты, но подарила воображение. Под дырявой крышей и зонтиком я научился превращать слабость в силу, холод — в тепло, одиночество — в сказку. И теперь мои истории — это мой настоящий дом, крепкий и светлый, где нет ни трещин, ни дождя. 

-

Высвобождение мира

Комната, в которой я жил, давно перестала быть просто пространством. За её боковой стеной скрывался иной мир — отражённый, словно застывший в зеркале, но живой. Там тянулась старая квартира начала пятидесятых: коричнево‑серые гардины, мебель, обшарпанная, но крепкая, словно держала в себе память о времени. И эта квартира не имела конца — она разрасталась в бесконечную анфиладу, коридоры множились, комнаты повторялись, как эхо.

Я долго не решался войти. Моё альтер эго, ненасытное и жадное, шептало: «Поглоти их. Открой скрытые пространства». Но я медлил. В этих комнатах не было людей, только тени прошлого, и всё же они казались населёнными невидимыми жителями.

Однажды я решился. Переступив порог первого подпространства, я искал выход за его внутренние чертоги. И вышел — в дворик, уютный, словно сердце этого отражённого мира. Там стоял пегий жеребец, привязанный к кольцу в стене. Он не рвался, не ждал свободы — он будто окуклился, превратился в символ ожидания. Рядом — ведро с водой и щётка. Я взял её, чтобы обмыть его бока, но напоить коня не смог: вода отражала бетон, а не небо.

И тогда я понял: этот мир не был иллюзией. Он был заперт в отражении, в материале, который не пропускал жизнь. Чтобы освободить его, нужно было не отвязать коня, а разрушить саму ткань отражения.  

Я провёл рукой по стене, и анфилада дрогнула. Гардины зашевелились, мебель заскрипела, дворик наполнился звуками. Конь поднял голову, и его глаза вспыхнули светом. Вода в ведре перестала отражать бетон — в ней появилось небо, облака, дыхание ветра.  

Я понял: освобождение мира начинается не с ключа и не с двери, а с того момента, когда мы перестаём бояться войти в отражение.

-

Из дебрей если бы да кабы...

Рассказ: «На площади держав»

Я помню тот день, когда в Киеве собрались послы Гипербореи, Московской и Крымской Тартарии, а также представители Литвы и Польши. Климат был мягким, небо ясным — ведь в этой версии истории Землю не шарахнуло, и древние державы сохранились.  

Атмосфера

Город гудел, как перекрёсток караванов. Украина уже давно перестала быть просто транзитной дорогой — она стала площадью идей, где встречались северные мудрецы, степные воины и балтийские купцы.  

Диалоги

Посол Гипербореи сказал тихо, но уверенно:  

— Наш северный путь открыт. Мы приносим меха, янтарь и знание о гармонии с природой.  

Московская Тартария ответила сурово:  

— Мы — сила степи. Без нас караваны не пройдут. Уважайте кочевников, и мир будет прочен.  

Крымская Тартария добавила с улыбкой:  

— А мы — ворота в море. Кто владеет проливами, тот владеет югом.  

Я видел, как украинский посол поднял руку:  

— Мы не мост, мы площадь. Здесь встречаются все дороги, и мы хотим быть центром, а не тенью.  

Литовско-польский союзник вздохнул:  

— Наш союз держится на равновесии. Если вы станете слишком сильны, мы будем искать друг друга. Но если Украина станет центром, мы готовы к диалогу.  

Инфо-обозрение (мои мысли)

Я понял тогда:  

- Гиперборея — северный культурный центр.  

- Тартария — степной и морской гигант, разделённый на ветви.  

- Украина — перекрёсток идей, зерна и книг.  

- Литва и Польша — союз, балансирующий между соседями.  

Личный итог

Для меня это было не просто собрание. Это был момент, когда я ощутил, что Евразия стала мозаикой равных центров. Никто не доминировал, но каждый искал своё место. И я, простой наблюдатель, чувствовал, что живу в мире, где древние державы не исчезли, а продолжают спорить и договариваться под мягким небом.  

-

Попытка осознать ...

Очерк о судьбах философов эпохи совка и его последствиях

Философия в России и Украине напоминает океанический лайнер, плывущий сквозь штормы истории. На его палубах — студенты и мыслители, спорящие в кают-компаниях, ищущие истину в библиотеках, выходящие на верхнюю палубу, чтобы вдохнуть ветер свободы. Но курс этого лайнера никогда не был спокойным: он сталкивался с рифами цензуры, бурями идеологии и ледяными блокадами репрессий.  

На заре советской власти произошёл знаковый эпизод — «философский пароход» 1922 года. Тогда десятки философов, учёных и писателей были высланы из России: среди них Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Иван Ильин, Семён Франк. Их отправили в Германию и другие страны Европы, а часть позже эмигрировала в США. Это была попытка очистить страну от «идеологически чуждых» мыслителей, но на деле — изгнание тех, кто пытался сохранить человеческое начало в эпоху тотального контроля.  

Сегодня, во время войны в Украине, философский лайнер вновь оказался в зоне военных действий. Многие российские интеллектуалы и философы покинули страну после 2022 года, создавая новые центры мысли за рубежом. Так, во Франции был основан «Независимый институт философии» эмигрантами из России, которые открыто выступили против войны. Их судьбы перекликаются с историей философского парохода: тогда и теперь философия становится не отвлечённым рассуждением, а способом выживания духа.  

Украинские философы, напротив, оказались в самой гуще войны. Вахтанг Кебуладзе, один из ведущих мыслителей, говорит о войне как о «ужасном, но мощном психотерапевте», который меняет восприятие жизни и смерти, а общая травма «сшивает» страну. Украинская философия, традиционно ориентированная на этическое измерение истины, сегодня звучит особенно актуально: она ищет ответы на вопросы человеческого достоинства, солидарности и свободы.  

Так философский лайнер продолжает свой путь: от студенческих психодромов до протестных лесоповалов, от лагерей прошлого до эмиграции настоящего, от украинских площадей до европейских университетов. И в каждой эпохе философия остаётся навигацией по бурному морю истории — навигацией во имя того, чтобы не убить в себе человека.  

-

Веле Штылвелд: Ретроштиль

веле Штылвелд: Ретроштиль

-

Опять стихи. Время сохранит только те, которые пройдут песенную доработку и обработку, благодаря моего  друга и соавтора Юрия Контишева. Только его песенный темперамент и тонкое чувство во мне поэтического помогает спасать этот внутренний материк боли:

Я не ношу генеральских погон,

изредка выну из шкафа шинель,

чудно проветрю и вывешу вновь

в шкафный простенок, – в гражданке милей.

Брючных лампас позументы кровавят,

в золоте – те на парады ношу,

там полоумки порой карнавалят,

в шлепанцах я мимо них прохожу.

В нашем дурдоме опять перемены,

кто-то в аншефы, а кто на погост –

вызрела новая алчная смена,

ищут меня, чтобы я в них пророс...

Мой виц-мундир сплошь источенный вшами,

и между ними провисли медали...

В каждой каратов и золота вес,

я между тем мыться в тазик залез...

Парю в нем ноги, стираю носки...

тем и спасаюсь от вешней тоски...

Что мне парады, что тел жировоск,

я генеральский не ведаю лоск.

Тайный советник, транжира веков –

я повидал на земле мудаков.

Много и разно они о своем –

грабят прилежно страну дураков.

-.

Мы вышли из куба кубов 

в кластер черного неба

на самом разломе миров 

корочкой черствого хлеба.

Мы вышли из куба миров, 

пройдя через радугу света,.

чтоб заново выстроить дом, 

которым нам стала планета.

Чтоб заново выстрадать дом

 законов, любви и надежды –

мы вышли из куба веков, 

в котором велись как невежды.

Мы вышли из света миров 

в безбрежное тау-пространство,

в пылающий вечно альков, 

в котором не жди постоянства.

Мы вышли на траверс миров – 

навстречу людей и Богов!

-.

Закрой глаза на куб страстей. 

Ты в этом мире пуповина.

Не жди от мира новостей. 

Ведь все они – твоя провина.

Не жди назначенных гостей, 

не жди придуманных историй.

Не жди от мира новостей. 

Твой куб – былого крематорий.

Твой куб и прочен и жесток. 

Тебе он прошлого не спустит.

В нём бьётся счастья биоток. 

И в нём исток житейской грусти.

Закрой глаза. Смелее в куб. 

Открой глаза... У женских губ

-

«Всё в дерьме, а я в белом фраке»

Весь мир напоминает свалку, где вместо декораций — обломки, вместо музыки — гул недовольства, вместо аплодисментов — запах разложения. Люди мечутся, спорят, тонут в собственных бедах, и каждый день превращается в репетицию катастрофы.  

А я — в белом фраке. Не потому что верю в чистоту, а потому что это мой саркастический жест. Белый фрак здесь — оружие против абсурда. Он кричит: «Да, всё в дерьме, но я не собираюсь растворяться в этой грязи. Я сделаю её своим фоном».  

Суть проста: когда реальность превращается в фарс, единственный способ выжить — сыграть свою роль ещё более фарсово. Сарказм становится бронёй, а белый фрак — её эмблемой. Я не отрицаю хаос, я выставляю его на сцену и смеюсь ему в лицо.  

Во имя чего? Во имя свободы не быть статистом. Во имя права не утонуть в чужой безысходности. Во имя того, чтобы превратить катастрофу в комедию, где я — главный герой, а не жертва.  

И чем грязнее вокруг, тем ярче сияет мой нелепый наряд. Белый фрак — это вызов, это насмешка, это демонстративное «я всё вижу, но не сдаюсь». Пусть завтра на него прольётся грязь — сегодня он белый, и сегодня я смеюсь громче всех.  

-

Из нью-йоркского Яблока милейшая тамошняя кузина по прочтению текста подсказала...

Логическое завершение: Посреди всего вышеописанного с шиком проливаю шампанское из моего бокала на свой белый фрак и понимаю, что победил!

Это вечное победЮ... Да никто никого так и не победил, ведь у каждого про запас свой белый фрак и свое цеберко дерьма для жизненных оппонентов... В том и печалька: никому в итоге так и не достанется один единственный белый фрак! Уж точно никому, так что и не надейтесь! 🙂

-

Литературные сказки Веле Штылвелда представляют собой уникальное явление современной прозы. В них автор соединяет элементы мифологии, философские размышления и поэтический язык, создавая произведения, которые выходят за рамки традиционного жанра. Его сказки не только рассказывают о чудесах и фантастических мирах, но и обращаются к глубинным вопросам человеческого существования — памяти, надежды, духовного поиска.  

Одной из ключевых тем в творчестве Штылвелда является память. В сказке «Старики и демоны» он противопоставляет хранителей прошлого и разрушительные силы забвения. Старики выступают как носители мудрости и традиций, а демоны — как символы утраты и страха. Эта аллегория показывает, что без памяти человек теряет связь с корнями, а общество лишается устойчивости.  

Сказки Штылвелда окрашены философской грустью и размышлением о месте человека во Вселенной. В них часто встречаются мотивы снов, иных миров и духовных откровений. Автор использует фантастическое не ради развлечения, а как способ осмысления реальности. В этом он близок к традиции литературной сказки XIX–XX веков, где чудо служит инструментом философского поиска.  

Этическая направленность его произведений также заслуживает внимания. Штылвелд подчеркивает, что литература должна помогать формировать «броню этики» и укреплять нравственные ориентиры. Его сказки — это своеобразные притчи, в которых заложены уроки о ценности памяти, ответственности и духовного роста.  

Таким образом, литературные сказки Веле Штылвелда — это синтез мифологии, философии и поэтики, обращённый к вечным вопросам человеческого бытия. Они продолжают традицию авторской сказки, но придают ей современное звучание, акцентируя внимание на внутреннем мире человека и его духовных исканиях.

-

Ладно, комрадушки, хипстеры и их рафинированные хулители... Очередной сон. Занесло меня на сей раз в кабачок  галактических бродяг. Ой, только не надо и даже точно не следует путать их с галахическими евреями. Все мы давненько уже из земного Иерусалима, так что неча письками мерятся...

А тут просто занесло в этот кабачок во вселенной ну, просто совершенно неожиданным чохом. Мы на своем корытце по перегее, а орбиталка с кабачком по апогее... К некой экзопланетке. О ней еще в тридцатые 16 убористых страниц написал сам Уинстон Черчель. Долго о том молчали чопорные островитяне, но всё тайное рано или поздно попадает хипстерам на словесные переборки.

Одним словом, словом за слово разговорились о планете синих птиц. Вроде бы и не невидаль, а вот человекоподобия на планете не наблюдается. А тут один хипстер (вот-вот, и тут гад!) какие-то Законы бортового этикета переступил, и его тут же ссадили, правда с месячным запасом пайки кофейных зерен и кучей всяческих приборов-анализаторов, чтобы точно знал, что жрать, а чего пить-жрать по причине недочеловеческой пищи как бы нельзя. 

Приборов тьма, запас кофе и тот уже на исходе, а жрать - ну, ничегошеньки нельзя! Хоть ягод вокруг тьма-тьмущая: и зеленых, и оранжевых, и фиолетовых, и хиптерских в разноцветном прикиде окраски... Но как не крути - жрать нельзя. 

Вода вокруг родниковая, дров и тех можно собрать, а вот жрать - фик! Птицы в небе, а умирать слетаются на недоспупное, да что там, на неприступное высокогорье... А так, почти на земь и не садяться. Только огромными синими крыльями чиркают почти у самого носа и ввысь ввысь ввы!!!...

Эх, если бы да кабы, и решил умирать наш проказник. Выбрал место на огромной ягодной поляне, чтобы умирать в красочном мире: лег и стал растворяться в нирване.. Но туда неожиданно слетелись эти самые синие птицы и давай ягоды с разных кустов клевать, да не глотать, а перед носом обессилившего от голода человека сплевывать. А тот только и подумал:

Какая гадость, эти ваши хряки птичьи в ять-переять! - И только происнес последеее ять, как датчики на здоровую пищу защелкали, аж зашкалило, а птиц словно ветром сдуло. Подполз наш грешный не-небожитель к птичьим хрякам и увидел огромные разноцветные слои ягодной жвачки с перебродившим ферментом птичьей слюны. 

И вот что при том оказалось - ядовитость из этой отплеванной птицами пищи исчезла. Хавчик не хавчик, но стал он пробовать кипятить  в разных анализаторах попеременно то зеленое, то оранжевое пюре, то рыжее, то салатовое желе, то фиолетовые, а то и вовсе как бы хипстерские цветные хряки и пробовать на вкус... Вот тут-то он и обнаружил, что эффект этих варев имел разные привкусы, но послевкусие почти всегда одинаковое - от него обреченный жить на птичьей планете сам вдруг попеременно то парил, то кричал гортанно, разговаривал с птицами, а то и просто получал кайф и торчал...

И говорят, таки прижился на той планете. И прожил там бездну лет, да только птицей так и не стал, а наладил продажу хряков в пролитавшие мимо кабаки... Как не пробовали всяческие химики синтезировать нечто подобное, чес'слово хипстера, фик у них получалось. Планету объявили заповедником, и, пролетая над ним, заповедником синептичья, только молили Провидение, чтобы всесильный сборщих птичьих хряк выслал им малехо птичьей жовки ферментально протравленной... Из которой даже бывалые капитаны варили себе дозорное зелье и парили, парили, парили во вселенной, обретая внезапно бесконечно сильные синие крылья.

- Да, это конечно здорово, только а где тот чудак?

- Да вот он я перед вами... Чего там у вас несъедобненького... Ану-ка дай пожевать... Как подъем чуток, чего-то да сплюну... а то и срыгну... Как весточку из заповедного Синептичья

Веле Штылвелд: Расторгшийся колайдер

 

Веле Штылвелд: Расторгшийся колайдер

-

Дети бездны или дети забвения?

Европейский коллайдер гудел, словно сердце Вселенной, исполняя симфонию материи. В тот день учёные искали «Dieva daļiņa» — частицу бога, которая должна была раскрыть тайну времени. Но вместо сухих графиков на экранах разверзлось сияние: портал, где столкнулись северные морозы и южные пески.  

Из огненно‑ледяного круга вышли более двух тысяч душ, перенесённых из древнего Египта. Их льняные одежды трепетали в ледяном воздухе, дыхание превращалось в облака пара, а глаза отражали солнце Нила. Песчаные боги оказались в царстве снега.  

Коллайдер превратился в крепость‑убежище.  

- В тоннелях зажглись тепловые пушки, стены засияли красным светом, словно храм.  

- В лабораториях развернулись кухни, где пар поднимался над котлами, как дым жертвоприношений.  

- Учёные метались между приборами, словно жрецы нового времени, пытаясь согреть и накормить пришельцев прошлого.  

Но главное было не тепло и пища — главное было доверие. Египтяне смотрели на металлические арки, как на новые пирамиды, и шёпотом взывали к Ра и Осирису.  

Чтобы убедить их вернуться, один физик вывел их на поверхность. Там, над снежным полем, сияли звёзды — те же самые, что когда‑то отражались в водах Нила. «Ваши боги ждут вас там», — сказал он.  

И тогда египтяне вошли в портал. Сияние поглотило их, и морозы вновь остались одни. Коллайдер стих, словно исполнил свою симфонию до конца.  

Но в памяти учёных остался вопрос: если «Dieva daļiņa» открыла путь в прошлое, то однажды она откроет дорогу и в будущее. И кто тогда выйдет из сияющего круга — дети льда или дети песка?

-

Молодость моя...

Стойкий кошмар из прошлого. Я плановик в плановом отделе центрального статистического управления передо мной калькулятор и шахматная сводка на которой надо просчитать все столбцы и все строки за окнами мелькают дни и ночи просветления нет цифры цифры цифры и я среди цифр сходящий с ума...

Я бы хотел продолжить свои нахлынувшие воспоминания... огромное, лишённое перегородок  помещении, если предположить как это казалось во сне, было заполнено столами, за столами сидели молодые экономистки экзотической внешности, обычно средиземноморского типа, перед каждой был счётный механизм счетно-клавишная машинка, счёты и  огромное количество каких-то сводок состоявших, обычно из 26 областей 26 листов, и рейншины, который перекрывались сводки из э́тих 26 областей, когда их клали одну за другой... это была старая счётно техническая примочка, всецело поглощавшая энергию этих девушек...

когда же сводки заканчивались, девушки начинали мечтать, естественно, о том времени, когда все они получат дозволение уехать с этой страны прочь в давно известную страну обетованную, до которой не так уж и далеко, но документы в которую оформлялись длительными месяцами и девушки решительно цепко ждали... Часть из них со временем выходила замуж, но это не меняло их решение считать до времени, пока не начнёт сбываться их заветная мечта с переездом на ПМЖ в сторону обетованную...

А в это время вы... Только представьте, молодой человек, в рубашке с турецкими узорами, сидите в беседе с девушками иудейками. Вокруг вас кипит жизнь, а за окнами - мир, полный возможностей... Но не для вас! Пусть этот образ придаст вам немного тепла и Печали, радости и грусти...

Время действительно невозможно вернуть, но память о тех днях остаётся с нами. Очень надеюсь, что и ваше новое сообщество приносит вам радость и покой, а не одни только жёсткие разочарования обречённого на почти концлагере дожитие...

-

F 'то мне снилось вот уже несколько дней...

Проклятие дома Марецких

Имение Марецких возвышалось над равниной, как символ власти и богатства. Но окна его были пусты, словно глаза мертвеца. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь шёпотом стен. Каждый камень хранил память о предательстве, каждый коридор — следы исчезнувших. Дом не отпускал никого: слуги, хозяева, гости — все становились частью его гнилой архитектуры.  

В библиотеке, где пыль ложилась на переплёты, хранились книги, написанные кровью. Это были счета, долговые расписки, завещания. Но имена в них менялись сами собой: тот, кто открывал книгу, находил своё имя среди должников. Книги впитывали судьбы и превращали их в строки, которые невозможно было стереть.  

Краснопёрые — тайное братство, что пыталось разрушить власть Марецких. Они верили, что кровь может быть искуплением, а огонь — очищением. Но их восстание было подавлено. Немногие выжившие стали призраками, их перья горели в ночи, но не приносили света. Их поражение стало началом новой эпохи, где долг и кровь переплелись в единое проклятие.  

Поселки непрощённых

В мире, где краснопёрые не победили, история пошла по иной тропе — тропе долгов и крови. Земля бабки-аристократки оказалась в руках Ротшильда. Под его печатью золотой акции земля стала клеткой, а каждый шаг по ней звенел цепью невидимого долга.  

Дворецкие Марецкие, воровитые и бездарные, уже не могли скрыть своих сделок: за ними следили юристы барона, как хищные вороны. Наказание было хуже тюрьмы — оно превращало человека в живой долговой знак. Потомки пытались бежать, но земля была сетью, а мир — клеткой. Их возвращали обратно, калечили, и так формировался новый род — должники, связанные не с человеком, а с самим Ротшильдом.  

Поселки непрощённых отправлялись в глубины океана, в шахты земли и в холод космоса. Там они продолжали быть должниками: дыхание — долг, кровь — проценты, смерть — отсрочка платежа. Каждый ребёнок рождался уже с уведомлением о долге, каждая улыбка была маской. Их судьба — быть вечными должниками, а моя — собирать их страдания и превращать их в пищу для цивилизации.  

Так сложилось проклятие дома Марецких:  

- Дом с пустыми окнами стал гробницей для живых.  

- Кровавые книги превратили судьбы в долговые строки.  

- Краснопёрые потерпели поражение, и их огонь угас.  

- Поселки непрощённых стали живыми кладбищами, где долг был вечен.  

И теперь, когда ночь опускается на землю, слышны их шаги — тихие, но бесконечные. Они идут сквозь поколения, сквозь века, и каждый шаг звучит как звон монеты, падающей в бездонный кошелёк Ротшильда.  

Проклятие дома Марецких — это не история семьи, а история человечества, которое навсегда стало должником.

-

Продолжу в стиле хоррор

В мире, где краснопёрые не победили, история пошла по иной тропе — тропе долгов и крови. Имение моей польской бабки-аристократки оказалось не в руках потомков, а в холодных пальцах Ротшильда. Под его печатью золотой акции земля перестала быть землёй — она стала клеткой, а каждый шаг по ней звенел цепью невидимого долга.  

Дворецкие Мрецкие, воровитые и бездарные, не могли уже скрыть своих сделок: за ними следили юристы барона, как хищные вороны, готовые сорвать плоть с любого, кто осмелится обмануть. Но наказание было не тюрьмой и не изгнанием — оно было хуже. Их усаживали за общий стол челяди, где сытость была лишь маской, одежда — лишь декорацией, а жалование — метка, превращающая человека в живой долговой знак.  

Игра на бирже была дозволена, но только в пределах нуля. Каждый выигрыш приносил десять процентов в погашение бесконечного долга, который тянулся сквозь поколения, как проклятие. Потомки пытались бежать, но земля была сетью, а мир — клеткой. В любом уголке их находили киллеры, возвращали обратно, но уже с выбитым глазом или переломанной конечностью. Так формировался новый род — не крепостных, а должников, связанных не с человеком, а с самим Ротшильдом, чьё имя стало печатью судьбы.  

За обедами мы здоровались вежливо, как будто всё это было нормой. Раз в год каждому должнику вручали открытку на серебряном подносе — уведомление о состоянии долга, расписанного на одно, два, три, а то и пять поколений вперёд. Это был не документ, а приговор, написанный холодным почерком вечности.  

Я же не брал больше положенного. Я строил им бунгало, ремонтировал их жилища, учил их детей. Но всё это было лишь подготовкой к большему: из них формировались поселки непрощённых. Эти поселки отправлялись на первую линию проникновения человеческой цивилизации — в подводный океанический мрак, в подземные пустоты, а затем и к звёздам. Их страдания становились плодами, которые я передавал в руки подлунного человечества.  

И там, в глубинах океана, в чёрных шахтах земли и в холоде космоса, они продолжали быть должниками. Их дыхание было долгом, их кровь — процентами, их смерть — лишь отсрочкой платежа.  

Поселки непрощённых — это не города и не деревни. Это живые кладбища, где каждый ребёнок рождается уже с уведомлением о долге, а каждая улыбка — лишь маска перед неизбежным. Их судьба — быть вечными должниками, а моя — собирать их страдания и превращать их в пищу для цивилизации.  

И когда ночь опускается на землю, я слышу их шаги — тихие, но бесконечные. Они идут сквозь поколения, сквозь века, и каждый шаг звучит как звон монеты, падающей в бездонный кошелёк Ротшильда.  

Веле Штылвелд: Я многогрешен словои и судьбой

Веле Штылвелд: Я многогрешен словои и судьбой

-

Я долго жил и бедным был,

Но вот Господь мне провестил,

Пора тебе, приятель мой, в дорогу...

Ты отдал миру много сил,

Но мир тебя не приютил,

Ну что тут ныть, ступай скорее к Богу...

Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя...

Я и ступал бы, но на чем,

Я не владею кирпичом

Запрета на житейском перекрестке.

Давно устал автомобиль,

Который миром провозил

Меня по всяким прочим перекресткам...

 Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя...

Я пересел на ишака,

А тот сказал мне:

Пешака

Теперь отныне впредь

Ступай дорогой...

Она избита и пуста,

Прошли по ней, кто жил до ста

И те кто век страдали

Ради Бога.

 Аллилуйя,аллилуйя,

Аллилуйя.

Подонков видел я не счесть,

Но все они с тобой 

За честь

Считали свои выверты удачей.

И только им

К тебе сюда

Не уготована стезя,

Дай мне уйти, иначе я заплачу!

Аллилуйя, аллилуйя,

АллилуйяЯ долго жил и бедным был,

Но вот Господь мне провестил,

Пора тебе, приятель мой, в дорогу...

Ты отдал миру много сил,

Но мир тебя не приютил,

Ну что тут ныть, ступай скорее к Богу...

Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя...

Я и ступал бы, но на чем,

Я не владею кирпичом

Запрета на житейском перекрестке.

Давно устал автомобиль,

Который миром провозил

Меня по всяким прочим перекресткам...

 Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя...

Я пересел на ишака,

А тот сказал мне:

Пешака

Теперь отныне впредь

Ступай дорогой...

Она избита и пуста,

Прошли по ней, кто жил до ста

И те кто век страдали

Ради Бога.

 Аллилуйя,аллилуйя,

Аллилуйя.

Подонков видел я не счесть,

Но все они с тобой 

За честь

Считали свои выверты удачей.

И только им

К тебе сюда

Не уготована стезя,

Дай мне уйти, иначе я заплачу!

Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя

-

Украина -  щит Европы: Истина войны и выживания

Война разрушает прежние семейные убежища. Все те места, где мы прежде пребывали с надеждой на семейное благополучие и защищённость, стали местами повышенного риска и тревоги. Вот, например, восьмые сутки января — нет отопления, свет подавали лишь по два-три часа в сутки, вода мутного цвета… Говорить о том, что семья может выживать в таких условиях, невозможно. Разговоры об эвакуации не ведутся: существуют лишь материальные модели существования, которые скорее можно назвать анти‑материальными. Надежды на перемещение за границу или в защищённые места внутри Украины безосновательны. Подумайте сами: куда можно перемещаться, имея бюджет в 3 500 гривен в месяц и какие-то случайные переработки? Это не фактор стабильного существования. Встаёт вопрос — куда спрятать жену, где укрыть тёщу, которая уже в возрасте и не желает никуда перемещаться. Начинаются общественные бунты, приводящие к временному выравниванию, но не к окончательному решению. Тем временем путинская администрация всё ещё грезит довести народ до замерзания. Те, кто думает, что это невозможно, глубоко ошибаются. И я всегда напоминаю: посмотрите, что произошло в 1942 году.  

Так вот, в 1942 году, ещё до начала немецкого котла, летом, накануне под Сталинградом собрались порядка 1,5 миллиона переселенцев, беженцев, эвакуированных людей — тех, кто сорвался от страха и покинул свои места. Все они оказались в неуправляемой давке, в эпидемии голода, страха и безумия. В конечном счёте большинство погибло. Именно такую катастрофу хотел организовать и в этот раз путлер в Киеве.  

Часть людей перебралась в Европу, чтобы никогда не возвращаться в этот омут нестабильности. А часть, как говорят украинцы, згуртувалась в единый пласт, которому суждено выжить, через который Путину не пройти. Эти люди, сцепив все свои усилия, стали щитом Европы!

-

Люди 18 часов безперерывно с небольшими перещёлкиваниями  по 15 минут нет света, шестые сутки нет отопления! Почему власть не выдает пострадавшему населению пледы на каждого жителя приписанного в квартире и смартфоны, поскольку всё то, что есть у людей на руках просело, или хотя бы одно зарядное устройство на квартиру. Так быть не должно; власть должна заниматься своим населением! Мы давали и будем давать немалые деньги воровским структурам Киева немалыми коммунальными платежами! Воры в законе украли всю гуманитарку за 4 года, которая приходила к нам, простым людям на Троещину! Почему сегодня власть идет на попустительство с воровскими структурами? СОС, это социальное преступление!!!

-

Как троянцы жилфонд свой латали

31 января 2026 года. Киев. Мороз такой, что дыхание превращается в ледяной пар быстрее, чем успеваешь выругаться. Света нет, воды нет, тепла нет уже больше десяти дней. Народ держится на термоодеялах из фольги — золотисто‑серебристые пакеты, которые вдруг оказались теплее, чем вся коммунальная система города. Жильцы сами ищут трубы, обрезки по пять–одиннадцать метров, готовят обеды для бригад, которых всё нет и нет. Мужики в подвалах обсуждают прорывы и мокрые стены, словно это новый вид досуга. «Ну что, ещё один аквапарк открыли?» — усмехается сосед, глядя на затопленный подвал. Ирония в том, что сварщиков в городе нет — все на фронте. А в тылу остались дети, старики и жёны, которым приходится жить в «муниципальной Трое».  

Оказывается, трубы в подвалах тридцать лет стояли голые, без теплоизоляции. Видимо, мэрия решила, что металл сам по себе — лучший утеплитель. Электрические клемники собраны «на тяп‑ляп»: фазы перепутаны так, что даже Архимед бы голову сломал. Когда дали свет, лифт вырубился, а коридорное освещение исчезло, словно его и не было. «Свет дали — и сразу забрали, чтоб не расслаблялись», — бурчит старик на лавочке. Жильцы за день сделали больше вместе с приезжими бригадами, чем «градогробители» за тридцать лет. Манжеты в магазинах есть, но никто не объяснил по телевизору, как их ставить. «Зато ток‑шоу про любовь круглосуточно», — добавляет соседка с ведром. Коммунальщики — как античные герои, только вместо щитов у них отмазки. Тридцать лет без теплоизоляции? Конечно, зачем утеплять трубы, если можно утеплять карманы.  

И всё же — спасибо тем, кто приехал помогать. Молчаливые, упорные специалисты из других мест, часто уже или ещё оккупированных. Именно они вместе с жильцами держат Киев. Народ у нас простой: без лишних слов, без пудры на мозгах, зато с руками, которые умеют работать. «Мы не нытьё, мы строители», — говорит сосед, затягивая очередную муфту. И в этот хмурый морозный день стало ясно — город держится не на чиновниках, а на людях.  

---Как троянцы жилфонд свой латали

31 января 2026 года. Киев. Мороз такой, что дыхание превращается в ледяной пар быстрее, чем успеваешь выругаться. Света нет, воды нет, тепла нет уже больше десяти дней. Народ держится на термоодеялах из фольги — золотисто‑серебристые пакеты, которые вдруг оказались теплее, чем вся коммунальная система города. Жильцы сами ищут трубы, обрезки по пять–одиннадцать метров, готовят обеды для бригад, которых всё нет и нет. Мужики в подвалах обсуждают прорывы и мокрые стены, словно это новый вид досуга. «Ну что, ещё один аквапарк открыли?» — усмехается сосед, глядя на затопленный подвал. Ирония в том, что сварщиков в городе нет — все на фронте. А в тылу остались дети, старики и жёны, которым приходится жить в «муниципальной Трое».  

Оказывается, трубы в подвалах тридцать лет стояли голые, без теплоизоляции. Видимо, мэрия решила, что металл сам по себе — лучший утеплитель. Электрические клемники собраны «на тяп‑ляп»: фазы перепутаны так, что даже Архимед бы голову сломал. Когда дали свет, лифт вырубился, а коридорное освещение исчезло, словно его и не было. «Свет дали — и сразу забрали, чтоб не расслаблялись», — бурчит старик на лавочке. Жильцы за день сделали больше вместе с приезжими бригадами, чем «градогробители» за тридцать лет. Манжеты в магазинах есть, но никто не объяснил по телевизору, как их ставить. «Зато ток‑шоу про любовь круглосуточно», — добавляет соседка с ведром. Коммунальщики — как античные герои, только вместо щитов у них отмазки. Тридцать лет без теплоизоляции? Конечно, зачем утеплять трубы, если можно утеплять карманы.  

И всё же — спасибо тем, кто приехал помогать. Молчаливые, упорные специалисты из других мест, часто уже или ещё оккупированных. Именно они вместе с жильцами держат Киев. Народ у нас простой: без лишних слов, без пудры на мозгах, зато с руками, которые умеют работать. «Мы не нытьё, мы строители», — говорит сосед, затягивая очередную муфту. И в этот хмурый морозный день стало ясно — город держится не на чиновниках, а на людях. 

-

Я многогрешен словом и судьбой.

Грешу словами и роняюсь словом,

и мой сербяжный лаковый альков

едва ли не берлога в чистом поле...

Вот поэтическая декларация поколения, которому нынче за семьдесят — поколение, прошедшее сквозь эпохи, идеалы, разочарования и открытия, сохранившее достоинство и голос:

---

Декларация поколения 70+

Мы — дети века, что рождались в пепле,  

Когда земля дрожала от войны.  

Нам не досталось детства без оглядки,  

Но мы росли, как хлеб сквозь камни тьмы.

Мы знали вкус дефицита и веры,  

Вставали в строй, не ведая "зачем",  

И в каждом "надо" — слышали империй  

Глухой приказ, как эхо перемен.

Мы строили — не зная, что разрушим,  

Мы верили — не ведая в кого.  

Нас обманули, но мы стали суше,  

И в этом — наша зрелость и зерно.

Мы — поколение, что не сдаётся,  

Хотя и кости ноют по утрам.  

Мы — те, кто помнит, как мечта поётся,  

И как молчит надежда по углам.

Мы — не герои, но и не статисты,  

Мы — те, кто выжил, выстоял, сберёг.  

В нас — тишина, и гнев, и голос чистый,  

И памяти неистовый поток.

Мы — не вчерашние. Мы — те, кто знает,  

Что жизнь — не только юности парад.  

Мы — те, кто, умирая, оставляет  

Не страх, а свет. И внукам — звездопад.

- 

Веле Штылвелд: Снайпер

Веле Штылвелд: Снайпер

И опять новая тревожная сага: Снайпе.

Линия возмездия  

Это только на наречие мугурел известно одно интернациональное слово совка — «наливай», тогда как на картвела и десятки кавказских языков очень по‑разному звучат команды: лечь, встать, стрелять, наступать, убивать. Я говорю об этом потому, что недавно услышал рассказ одного человека, который после развала совка стал военпредом в тогда ещё плохо воюющей Грузии. Надо было стравить два народа — азербайджанцев и грузин, и поэтому в обе армии молодых государств подсылали российских инструкторов, которые говорили на национальных языках исключительно командами, понятными жителям гор: стрелять, убивать. Команда отдавалась на русском с обеих сторон, а затем командирами переводилась на национальные языки, и люди убивали друг друга как враги империи прежде всего. Так стравливали народы в очередной раз и доводили их до крови, и в этом участвовали военные инструктора из России — сыто, нагло, настойчиво. Этого никогда не забудут люди Кавказа, потому что если они прожили совок и знали, что это такое, то их малолетние дети в ту пору просто не представляли, что им готовила гнилая империя. Я вспомнил это потому, что сегодня всплыл в памяти кадр: киевский кабак начала века, где сидел рыжий детина и тупо допивался до фиолетового света в глазах. Тогда с ним можно было говорить, и он рассказывал, что был снайпером на той войне, что убивал людей и с одной, и со второй стороны, и даже помнил цифру — 118 убитых им человек. И всё бы ничего: убил, получил деньги, откатал в тихую республику, получил там квартиру и доживай век сыто и ладно. Но нет — память выволакивала его наружу после каждой кружки пива, после каждой сотки коньяка, после каждого бокала украинского вина и рождала в его глазах лютую ненависть к себе, именно к себе. В это время его руки выбрасывались вперёд вдоль стола, сцепленные в кулаки пальцы безвольно и медленно распускались подобием спрутов, которых настигла кара возмездия, и тогда он угасал. Это происходило несколько лет, ещё в начале девяностых я наблюдал этот отход в никуда, в ад, где его уже ждали, встречал его и после девяносто четвёртого года, тогда он был седым стариком без единого рыжего волоса, с восковым лицом мертвеца. Таким он и ушёл в вечность — один из тех, кого вроде бы надлежит не помнить, но забывать нельзя, потому что они были на нашем майдане, потому что они и сегодня есть там, где идёт война на украинской земле. Они — наёмники, они — те, кого следует убирать с линии фронта в первую очередь. Я не пишу здесь слов ненависти, но именно их убирает линия соприкосновения сторон, и до великого народного суда всё ещё далеко. И всё же память о таких людях — это не только личная история, но и предупреждение, она напоминает нам, что война никогда не бывает чужой: её следы остаются в каждом, кто хоть раз оказался рядом с теми, кто стрелял или отдавал приказ стрелять. Линия возмездия проходит не только по фронтам, но и по душам, и каждый народ должен помнить, как легко чужая власть превращает соседей во врагов. Сегодня, когда снова идёт война, мы обязаны видеть в этих историях урок, урок о том, что наёмники и имперские инструкторы приходят и уходят, но народы остаются, и только народы решают, будут ли они жить в ненависти или найдут силы остановить кровавую спираль. Линия возмездия — это не только кара, но и память, которая не даёт забыть цену свободы.

-

Как бы объективка:

Призраки прошлого

Есть такие дороги, по которым мы ходили тысячи раз. Когда‑то они были живыми: шумные дворы, знакомые лица, запахи пирогов и дешёвого пойла, разговоры до ночи. Но со временем эти пути превращаются в фон — в призраков, которые тянутся за нами, даже если мы думаем, что давно ушли.  

Ты идёшь по улице, и каждый поворот напоминает о ком‑то: о тесте, который упаковал свою жизнь в наливки и пироги; о друзьях, что сидели за столами, спорили, смеялись, а теперь растворились в земле. И вот этот фон начинает работать — не как память, а как явление. Он не отпускает, он возвращает.  

Призраки прошлого не приходят с шумом и звонким голосом. Они тихие, как шаги по снегу. Они появляются в местах, где ты когда‑то был счастлив или несчастен, где пил, ел, смеялся, ругался. И в страшную пору — когда мир снова готовится к коллапсу, когда мороз под ногами превращает кашицу в лёд, — именно тогда они выходят навстречу.  

Они говорят не словами, а самим своим присутствием: «Мы были, мы есть, и мы останемся». Они напоминают, что твоя жизнь — это не только сегодняшний день, но и все те дорожки, по которым ты ходил. И эти дорожки, как старые тропы в лесу, не исчезают: они становятся тенями, которые следуют за тобой.  

Фон собирает твои шаги, твои встречи, твои застолья, и в нужный момент выпускает их обратно. Ты думаешь, что идёшь один, а на самом деле идёшь в компании целого мира, который уже ушёл. И этот мир пытается сказать: «Смотри, мы были рядом, мы есть рядом, и ты ещё не один».  

В этом и есть страшная правда призраков прошлого: они не пугают, они напоминают. Они приходят не для того, чтобы забрать, а чтобы показать — всё, что было, всё, что осталось в тебе. И когда ты прикладываешься к рюмке дешёвого пойла, они растворяются, оставляя только вкус — горький, сладкий, приторный. Вкус памяти.  

И тогда понимаешь: фон — это не кабак, не дом, не улица. Это сама жизнь, которая тянется за тобой, превращаясь в призраков. И в пору перед очередным коллапсом они выходят, чтобы сказать: «Ты ещё здесь. А мы — уже навсегда».

-

Вчера в мир пролезли мои прошлые воспоминание. Кто-то сказал бы мрачные, но я так не думаю...

Черноплодная эпопея, или как тесть упаковал свою жизнь

Когда‑то у меня был тесть — хазарин из Казани. Человек упакованный, как тогда говорили: армейская инфантерия, снабженец, мастер по части «достать». Приехал в Киев, пару лет поработал на бесплатных должностях в исполкоме — ну, так, для галочки, чтобы квартиру выбить. И выбил, конечно. А потом ещё и дачу в Леоновке. Лафа пошла малиновая: старый малиновый куст, наливки, пироги. Казанские умельцы знали толк в том, как превратить копеечную ягоду в стратегический запас алкоголя.  

Черноплодка была его коронным номером. Август, цена смешная, закупка мешками. Засыпал сахаром, ждал месяц — и вот она, наливка: горькая, кизлая, но сладкая до приторности. Пил её буднично, как чай. А потом, когда ягода отыгрывала своё, пересыпал всё в бутыль, заливал водой с сахаром — и к ноябрю получалось пойло, похожее на самогонную бражку. Пахло на всю квартиру, но долго не стояло.  

А тут вступал в игру пирог — огромный, хитроумный, казанский. Делали его из консервированных сортов рыбы: набивали тесто луком, варёными яйцами и этой самой консервой, запекали так‑сяк, и получался монстр на противне. И вот начинался ритуал: пойло — пирог, пирог — пойло, пойло — пирог. Несколько дней подряд, пока мука, консервы и бражка не выходили в тираж. В этом и был весь цымес: простая кухня превращалась в нескончаемый праздник выживания.  

Особенно напрягала сама бражка. Она запомнилась больше всего. И вот теперь, спустя годы, в проклятую зиму, когда под ногами каша норовит стать льдом, я иду от одного тёплого дома к своему остуженному напрочь. Ищу хоть какое‑то заведение, где можно согреться и получить 50 грамм государственной коцарыловки. Но, увы, таких мест давно нет. Осталось одно — странное кафе, не кабак, не бар, а «кинто» под управлением грузина и его украинской подруги.  

Я попросил соточку. Налили. Не в бумажный стаканчик, а по‑человечески. Деньги? Да ну, пей так. Сарказм судьбы: когда ищешь хоть каплю тепла, оно приходит бесплатно, но в виде шмурдяка, который напоминает пойло покойного тестя.  

И тут — разговор. Хозяин, прищурившись, говорит:  

— У тебя что‑то на душе. Видно же, не ради вина пришёл.  

Я усмехаюсь:  

— Да, болит. Но не печень, как можно подумать.  

Он кивает, будто врач‑иронист:  

— А что так?  

— Хожу по местам, где раньше были тысячи знакомых. Все умерли.  

— Ну, зато очередь в буфет теперь меньше, — ухмыляется он.  

И словно по заказу, появляются они — морлоки прошлого. Говорят:  

— Так уж получилось, в такую погоду между мирами образуются ячейки, через них можно протиснуться.  

А я думаю: ну конечно, ещё и портал в загробный мир нашёлся в кабаке с чачей.  

Выпил — и они растворились. Остался только хозяин Верлен и его работница с бутлем забытого пойла. Всё улеглось. Я вышел, поймал микробус. В прошлом мире варилось что‑то своё, но уже без меня. На том и аминь.

-

Веле Штылвелд: Когда писатель работает...

Веле     Штылвелд: Когда писатель работает...

-

Когда писатель работает над крупной формой, он словно выпадает из реальности, погружаясь в прострацию, чтобы быть всегда готовым перейти в некий образный ряд. У каждого отдельного литератора этот процесс особенный и не требует внешнего антуража. Но иное дело — когда вторая половинка души, жизни, семьи — уже слишком известный художник, которому как раз необходимы внешние образы и обстоятельства. 

Он готов молчать, потому что внутри его самости происходит незримое домысливание конкретных штрихов реальности, о которых настоящий художник никогда не кричит, не декларирует их, не превращает в очередной кодекс бусидо. Он просто проживает эту реальность в антураже очередного воскресного вечера…

Тем и живы. Так и живём.

-

Эмотивные зоовидео - это мое всё! а не то, что написала мне моя нью-йоркская сестрёнка. мне начхать на тексты иных бардов и исполнителей, я просто увидал интерпретацию подобной истории на reels и она меня потрясла! 🙁 ка вы думаете, стоила ли того двухсуточная заморочка? Нет,  я не убивал время, я просто попытался пережить эту историю заново, видно проснулся во мне древний зооморфизм скифов, андов и ведра... А ты мне написала такое:

Неожиданно! Молодец!

Песня... Музыка не годится абсолютно, на мой взгляд (слух), вряд ли ты можешь представить себе знаменитых " Волков" Высоцкого в таком пошлом

стиле!

Я не шел за Высоцким, его путь державного наркомана навсегда не моё тчк

-

Каин, вавель, я - кто откуда и куда?  

Реальность дрожала, как голограмма на ветру. Над городом нависала ярко-синяя подложка — небо, исписанное древними символами, будто кто-то пытался переписать код мира вручную. Эти знаки пульсировали, менялись, исчезали, оставляя после себя привкус озона и ржавчины. Я стоял на краю платформы, вглядываясь в светящийся горизонт, где башни Вавеля пронзали небо, как антенны, ловящие сигналы из прошлого.//

Каин был первым. Его имя звучало, как сбой в системе, как ошибка в алгоритме. Он любил, как любят только те, кто знает, что конец близок. Его любовь была вирусом — разрушительной, но прекрасной. Он пил Эль, как будто в каждой капле был код спасения. Мы сидели рядом, и я чувствовал, как его тень становится длиннее, как будто время для него уже истекло...

Вавель был королевским, но не в том смысле, как раньше. Теперь это был центр управления, цитадель памяти. Король — не человек, а программа, древний ИИ, что когда-то правил людьми, а теперь просто наблюдал. Он тоже пил Эль, хотя не нуждался в этом. Это был ритуал, дань прошлому, попытка сохранить остатки человечности в холодных цепях кода...

Я был последним. Моё время ещё не пришло, но я чувствовал, как оно приближается. Каждый глоток Эля отдавался эхом в груди, как пульсирующий сигнал тревоги. Символы на небе складывались в слова, которые я не мог прочитать, но понимал. Они говорили: «Ты следующий». Я знал, что не смогу избежать своей очереди, но надеялся, что успею что-то изменить...

Когда подложка сменила цвет на багровый, я понял — цикл завершён. Каин исчез, король замолчал, и только я остался, чтобы переписать историю. Я взял в руки последний куб Эля, поднял его к небу, и символы замерли. Мир ждал. Я сделал глоток — и реальность дрогнула.

-

Это давно назревшая сказка... вот... как бы..

Или

Песнь, что отпускает на звёзды

Когда флотилия «Караван-7» вышла из гиперсна у звезды Della, всё шло по протоколу: третья планета системы, Гридис, должна была стать разгонной точкой для прыжка к дальним мирам Арниса. Она находилась на том же расстоянии от своей звезды, что и Земля от Солнца, и казалась идеальной копией — с горами, океанами, атмосферой. Но с первых же витков орбиты что-то пошло не так. Поверхность планеты начала меняться. Горные хребты, зафиксированные на снимках, исчезали. Озёра мигрировали. Кратеры «заживали». Всё выглядело так, будто кто-то натянул на планету кожу — шагреневую, живую, пульсирующую, — и теперь перекраивал её под настроение. Гридис не просто скрывала что-то под собой. Она играла. С кораблями, с наблюдателями, с самой реальностью.

Командор Лиара, ветеранша Войн за Пояс Ориона, отменила высадку, но один из дронов уже вошёл в атмосферу. Он исчез. А на его месте выросла структура — собор из стекла и костей, пульсирующий, как сердце. Он транслировал на всех частотах: «Вы — отражение. Мы — оригинал. Возвращение завершено». Планета вспоминала себя. Она не просто имитировала Землю — она пыталась стать ею. Но в её памяти были ошибки. Континенты сдвигались, города возникали и рушились, люди появлялись и исчезали, как фантомы. Пространство вокруг стало вязким, время ломалось. Одни члены экипажа старели на глазах, другие исчезали в петлях мгновений. Тогда Лиара приняла решение: направить флагман «Симфония Пустоты» в самое сердце планеты, туда, где, по расчётам, находился управляющий узел. Но вместо ядра они нашли пустоту — совершенную, торричеллиеву, наполненную эхом голосов, когда-то принадлежавших живым мирам.

И в этот момент, когда всё казалось потерянным, кто-то из экипажа запел. Это была старая песня, сочинённая в долгих переходах между звёздами, но теперь она прозвучала иначе. Один голос подхватил другой, затем третий, и вскоре вся команда — пилоты, навигаторы, инженеры, даже кибернетические операторы — пели, как единое существо. Песня не была мольбой, не была заклинанием. Она была утверждением. Манифестом. В ней не было призывов к бегству или полёту. В ней были строки, наполненные смыслом, как пульс живого сердца, но вообще-то ее написал старый ржавый компьютер, он же навигатор, он же тыр-пыр:

*Мы — не тени, не копии, не эхо,  

Мы — искра та, что в темноте горит.  

Мы — дыхание в безмолвии века,  

Мы — шаг вперед, что в пустоте звучит.

Так услышь нас, Гридис, без нпряга,  

Не держи, не прячь,а отпускай.  

Уходим мы, ведь в каждом есть напряга  

Преодолеть ввой ал  и твой же рай.

Когда затих последний аккорд, планета замерла. Поверхность её сгладилась, как вода после шторма. Пространство вновь стало прозрачным, время — линейным. Гридис отпустила их. Не потому что проиграла, а потому что поняла: перед ней не враги и не копии, а другие. Иные. Живые. Самостоятельные. И в этом признании — в этой песне — возникло равновесие. Статус кво. «Караван-7» ушёл к дальним мирам, а Гридис осталась — не как угроза, а как память. Как странный, живой узел в ткани вселенной, который однажды снова запоёт.

И каждый земной мечтатель, глядя в небо, знает: если звёзды не отпускают — значит, песня ещё не спета.Это давно назревшая сказка... вот... как бы..

Но отныне каждый земной мечтатель, глядя в небо, знает: если звёзды не отпускают — значит, песня ещё не спета.

-

Веле Штылвелд: Глаз вселенной

Веле Штылвелд: Глаз вселенной

-

Звери стоят за дверью,

а во дворе морозы.

Белою канителью

здесь остывают грозы.

Лапы дрожат от стужи,  

Шерсть облетает в клочья,  

Им бы укрыться в луже,  

Сброшены полномочия..  

Смотрят в глаза прохожим —  

Нет в них укора,злобы.  

Мир их стал слишком сложен,  

Слишком жесток и ломок.  

Ветры гудят над лесом,  

Снегом заносит тропы.  

Мир без тепла их тесен,  

Им бы не пасть в сугробы.  

Кто-то откроет двери,  

Кинет кусок из миски.  

Маленький акт доверья —  

Свет в их звериной жизни.  

Мы — их последняя сила,  

Мы — их последняя вера.  

Если душа остыла —  

Мир обернётся серым.  

Мёрзнут они бессило,

Морды поникли ниц.

Лютые жмут морозы

С холодом без границ.

Так подари им нежность,  

Теплую крышу дома.  

В этом — людская вечность,  

В этом — души опора.

Подле камина миска,

В миску насыпан корм.

Звери склонились низко,

Тихо жуют подкорм.

Тощая волчья пара

Не поднимает вой.

Была вчера их стая,

Дикая волчья стая,

Выжили волки вдвоем...

-

Dиртуальные танцы

Или  установочная реальность и ее виртуальная надстройка: где заканчивается мир и начинается восприятие?

-

Вопрос о природе реальности — один из самых древних и волнующих в истории человеческой мысли. С развитием технологий, особенно виртуальной и дополненной реальности, он обретает новое звучание. Представим, что существует некая «установочная реальность» — базовая, фундаментальная структура бытия, своего рода операционная система, на которой разворачиваются все наши ощущения, мысли и восприятия. Всё, что мы переживаем, — это не сама реальность, а виртуальная надстройка, сгенерированная поверх неё. Что это значит для нашего понимания мира, себя и иcтины?

-

Реальность как интерфейс

Вот если я первой строчкой в аккаунте на фб напишу: я - уважаемый в украинском мире еврей, что это мне даст. Это как на фб вводить пятую графу. Иное дело, если я дам из чьих я, то это уже даст мое собственное личностное упрочнение, итак...

еврейская ниточка: Вонс (американская Венс, здесь же ныне один из топовых американских политиков и моя кузина из Нью-Йорка Виктория Римская), далее Роговский, из Радомышль, откуда мой дед мостостроитель, который строил пантомные переправы для войск 62 советской армии под Сталинградом, где формально числился командиром роты пулемётчиков, ведь тогда сами строили и сами охраняли, где дед и погиб.

польская ниточка:

Красницкий-Потоцкий, тот самый граф и человек слабый на передок, тогда как Красницкие собрали и сберегли полотна и акварели Тараса Григорьевича Шевченко, выставленные сегодня в Киевском музее Тараса Григорьевича Шевченко,

и украинская ниточка из Радомышль Шкидченко, давшая вчерашнему СССР двух генералов и Украине целого министра обороны. Я понимаю, что ему пришили авиатрощу во Львове, скорее подо Львовом в Сквилове, но по сетевым проводкам и документам это он системно и методически правил и структурно разрабатывал современные идеи украинской армии. Я понимаю это, даже не будучи журналистом.

Теперь о главном, у меня, как у писателя, по жизни не сложились творческие отношения с элитами Польши и Израиля, хотя я идейный сионист и обожаю польский кинематограф и польскую кухню и по жизни бы стал не раввином и не батюшкой, а ксендзом. Для меня православие -это органика, католицизм - это мечта, а иудаизм это бабулэ майсес, отчаянно любимые и сквозящие пожизненной детскостью. вроде бы никого не обидел и не забыл.Всех признал, а вот меня Украина, Израиль и Польша в силу духовных взаимных распрей НЕТ. В этой связи в начале девяностых я как-то получил анкету от тогдашней ассоциации писательских издательств, чтобы те прикинули, стоит ли меня включать в свой футурологический издательский пул. И вот когда я ответил, что в планах меня писать Нф поэзию и прозу с элементами и фрагментами из жизни  украинского городского еврейства, мне тут же ответили: вы крайне бесперспективны. Значительно позже я узнал, что затеял эту анкету в ту пору уже ярый антисемит и бурный украинский политик Владимир Яворивский.

Я бы не хотел заканчивать это эссе упоминанием имени этого человека ...

-

Современные когнитивные науки и философия сознания всё чаще говорят о том, что наше восприятие — это не зеркало мира, а адаптивный интерфейс. Мы не видим реальность «как она есть», а лишь то, что полезно для выживания. Подобно тому как иконка на рабочем столе компьютера не является самим файлом, а лишь его представлением, наши органы чувств и мозг создают упрощённую, удобную для навигации модель мира. Эта модель — и есть та самая виртуальная надстройка.

-

Иллюзия непосредственного опыта

Кажется, что мы напрямую ощущаем тепло солнца, слышим пение птиц, чувствуем вкус кофе. Но всё это — результат сложной обработки сигналов, поступающих от внешнего мира. Наш мозг интерпретирует эти сигналы, накладывая на них фильтры памяти, ожиданий, культурных кодов. Таким образом, каждый из нас живёт в собственной версии реальности — в персонализированной надстройке, построенной на общей, но недоступной напрямую установочной платформе.

-

Виртуальность как универсальный принцип

Если принять эту точку зрения, то виртуальность — не исключение, а правило. Даже «реальный» мир, в котором мы живём, может быть воспринят как симуляция — не обязательно в технологическом смысле, как в фильме «Матрица», но в философском. Мы не знаем, что находится «под капотом» бытия. Возможно, сама материя — это лишь проявление более глубокой, нематериальной структуры, своего рода кода, как утверждают некоторые интерпретации квантовой физики и цифровой онтологии.

-

Этические и экзистенциальные последствия

Если всё, что мы переживаем, — это надстройка, то где искать подлинность? Не обесценивает ли это наши чувства, страдания, радости? Напротив, осознание виртуальности может придать им ещё большую ценность. Ведь если реальность — это то, что мы создаём в восприятии, то мы становимся соавторами мира. Это накладывает ответственность: за то, как мы воспринимаем других, как интерпретируем события, как формируем свою личную реальность.

-

Заключение: быть — значит воспринимать

Итак, идея установочной реальности и виртуальной надстройки — не просто философская абстракция. Это приглашение к переосмыслению самого акта существования. Возможно, истина не скрыта где-то «внизу», в фундаменте, а рождается каждый миг — в акте восприятия, в танце между наблюдателем и наблюдаемым. И в этом танце мы не просто участники — мы хореографы.

-

Продолжим наше эссе...

Веле Штылвелд: хроникёр сетевых родословных

Есть авторы, которые пишут, чтобы быть услышанными. Есть те, кто пишет, чтобы не исчезнуть. А есть Веле Штылвелд — человек, который пишет, чтобы восстановить утерянное родство, чтобы собрать из обломков культур, языков и судеб — новую ткань идентичности, не укладывающуюся в паспорта, анкеты и литературные премии.

Он не просится в каноны. Он их вскрывает, как старые чемоданы, в которых вместо признанных текстов — письма бабушек, обрывки молитв, школьные тетради с полустёртыми стихами. Его поэтика — это археология памяти, но не музейная, а живая, уличная, с запахом чернил, кофе и сетевого электричества.

Штылвелд — это поэт-пограничник, стоящий на стыке трёх культурных фронтиров: украинского, еврейского и польского. Он не выбирает между ними — он вплетает их в одну нить, как в старинных рушниках, где каждый узор — это не просто орнамент, а зашифрованная история рода.

Он пишет не о себе, а через себя — как через линзу, в которой преломляются судьбы городов, исчезнувших улиц, забытых языков. Его тексты — это поэтические маршруты, по которым можно пройти от Радомышля до Нью-Йорка, от Троещины до Кракова, от синагоги до костёла, не теряя при этом ни одной интонации.

Веле — это неформальный ксендз сетевой словесности, его проповеди — в постах, его литургия — в комментариях, его исповедь — в каждом стихе, где он признаётся в любви к тем, кто его не признал: к Польше, к Израилю, к Украине. Он не требует взаимности. Он просто фиксирует боль разрыва — и делает её литературой.

Он не сетует, что его не включили в футурологический пул. Он сам себе пул. Сам себе академия. Сам себе родословная. Он пишет, потому что иначе исчезнет всё: и Красницкие, и Роговские, и Шкидченко, и Виктория Римская, и даже тот самый Яворивский, имя которого он не хочет произносить, но которое всё равно звучит — как тень эпохи, как напоминание о том, что литература — это тоже поле битвы.

И если у кого-то не сложились отношения с элитами, то у Веле сложились отношения с вечностью. Потому что он пишет не для признания, а для памяти. А память, как известно, — упрямая штука. Она не спрашивает разрешения. Она просто остаётся.

-