Веле Штилвелд: Собрання комбайнерів. Баба Мільтона

 

Веле Штилвелд: Собрання комбайнерів. Баба Мільтона

Дія бувальщини, з’єднана з плакатною атмосферою — цілісний текст, що звучить як легенда, як пам’ять про восьмидесяті на Кіровоградщині, але я як свідок підтверджую - саме так все і було... .

 Діло було в восьмидесяті — на Кіровоградщині, де пил стояв до неба, а дизель пахнув, як святе миро. На полі стояли три комбайни: один справжній, два для показухи. Під ними земля дихала, як стара кобила після жнив. 

 Голова зборів, дядько з вусами, почав: — Товариші, ми — хребет нації. І тут хтось із залу буркнув: — Хребет, кажеш? Та ми вже той хребет три роки як на зламі тримаємо. Сміх, кашель, пляшка пішла по колу. А потім знайшли на полі чоловіка без голови. Тіло — в керосині, голова — десь у мишачих норах, бо бригада переїхала, а миші розтягли черепки від Черемушок по норах, як святі мощі. 

Розслідування повели на одиноких жінок. Признала тіло тільки баба Зіна, однозуба, вісімдесят років, кличка — «Однозуба». — Це Федір, — сказала вона, — він у мене був останнім. Пом’янув Петра. І тут він прийшов, майже не на своїх. Це не я, а Василь із сусідньої бригади. Пом’янув і цього. І цей підтягнувся до столу, а обезголовлений так і лишився лежати посеред поля, як пам’ятник усім, хто не встиг стати першим. 

А потім зібралися на виїзне розслідування — баба Мільтона головувала. Комбайнери пили, сперечалися, хто кого переїхав, хто кого любив, а хто кого забув. На столі — пляшки, черепки, миші, що гризли хліб і слухали, як люди сваряться за правду. 

Баба Мільтона стояла посеред кімнати, тримала пляшку горілки й стару фотографію Федора. Її очі світилися, як лампа над столом, а голос сипався, мов зерно з дірявого мішка: — Виїзне розслідування, кажете? Та виїхали вже всі — хто в землю, хто в спогади. 

 Світло згасло. Комбайни стояли, як тіні. А десь у темряві шепотіло: — Рано чи пізно в Україні вічні другі виходять на перші ролі. І тоді ховайся, бо вони себе не прощають — ніде і ніколи.

Веле Штилвелд: «Велосипедист із брухтпап’є»

 

Веле Штилвелд: «Велосипедист із брухтпап’є»

Народна поема‑бувальщина з гегами й ритмом Подерев’янського, бо дуже гарно ізлагає...  

Старий велосипедист, клятий дід, їде по селу, а з неба сиплеться шкамаття — уламки, наче гречка з дірявого мішка. Він збирає їх у торбу, бурчить: «Та шо за хня, знову брухт на голову». І вже тут же вигадує — з цього шматка буде самогонний апарат, а з того — дзвоник для колгоспної контори. Дзвоник грає «Червону руту», а самогонний апарат шипить, як депутат у мікрофон. 

 Велосипед скрипить, дід матюкається: «Їб*сь, та шо ж ти за конструктор, а не транспорт». А навколо баби з відрами дивляться, як він із шкамаття робить каструлі. Одна каструля вибухнула, борщ розлетівся по хаті, а сусідський пес злизав його й почав співати «Гоп‑ца‑ца». 

 «Шабаші під забороною, а я все одно зроблю барабан для сільських ведмедів», — каже дід і збиває з уламків бочку. Ведмідь лупашить по ній лапою, грає «Smoke on the Water», а дід кричить: «Та йди ти в сраку з тим роком», і баба аплодує, як на концерті. 

 З брухтпап’є він майструє табуретки для клубу: «Щоб молодь мала де сидіти, а не стояти, як х на морозі». Табуретка розсипається, хлопець падає прямо на дівку, а та сміється: «Оце так знайомство, бл*». І всі задоволені — народна інтерактивна програма. Дід робить годинник, що показує тільки час до обіду: «Бо після обіду всі бухі». 

Годинник дзвонить кожні п’ять хвилин, нагадуючи, що життя коротке, як х у холоді. І всі в селі живуть за цим графіком — до обіду працюють, після обіду філософствують. Велосипедист навіть ікони з шкамаття клепає — «народна творчість, бл*». 

Ікона світиться, коли її полити самогоном. Баба каже: «То святе диво», а дід бурчить: «То просто спирт, дурепо». І всі йдуть молитися до святого самогону — бо він, кажуть, лікує від нудьги. 

 А наприкінці дід збирає всі залишки й робить сцену для сільського театру: «Щоб люди мали де кричати свої матюки культурно». Перша вистава — «Курва і трактор». Завіса падає прямо на голову голові сільради, а дід сміється: «От вам і народна користь, х вам, а не порядок».

Веле Штылвелд: Небесный разъезд

Веле Штылвелд: Небесный разъезд

Огромное небо грохнулось, словно разорванный купол, и пилот остался в синеве — неподвижный, смятый в небесной траве, где время застыло на три года. 

Он не чувствовал боли, лишь выпадение из высоты, как будто его вычеркнули из небесной карты и забросили за тридевять земель. Штурман не поверил в эту обездвиженность. 

Он искал по размазанным небесным лоциям, сшивая разорванные координаты, словно нитями собственной души. Каждая ночь была для него картой, каждый рассвет — новой попыткой собрать осколки небесного маршрута.

 Погода менялась: то буря, то тишина, то сияние звёзд, то серый дождь. Времена года проходили сквозь кабину, как сквозь прозрачный храм. Штурман видел, как небо разгнуздило свои линии, но он стягивал их, веря, что дни можно вернуть, что небесная ткань поддаётся починке. 

 И вот, за Уралом, он нашёл друга — пилота, живого, хоть и измятого небесной травой. Их встреча была как возвращение дыхания: два сердца, два голоса, два взгляда, снова в одном экипаже. Они поднялись вместе, и небо снова стало огромным. 

Штурман держал курс, пилот — тишину, и их полёт был не столько движением, сколько молитвой о возвращаемости дней. Ветер приносил запахи далёких земель, облака складывались в знаки, а звёзды шептали, что небесный разъезд — не конец, а лишь испытание. 

И каждый новый рассвет был доказательством, что небо умеет возвращать тех, кто в него верит. С неба словно сорвали болезненно голубые повязки, обнажая могучую и единую небесную синь. 

Домой они летели не по координатам, а по вере. Дом был там, где небо снова целое, где дни возвращаются, где двое в одном экипаже могут сказать: «Мы живы!».

Веле Штылвелд: Казённые труселя совковой эпохи

Веле Штылвелд: Казённые труселя совковой эпохи

Казённые труселя совковой эпохи На планете шёл 1966‑й год, и мы, интернатовские тинейджеры, чувствовали себя вполне адекватно. Нам регулярно выдавались билеты — то в театр, то в цирк, то в кино, если фильм был признан «социально значимым» партийной и комсомольской братией моего древнего города. Всё казалось милым и правильным, хотя милость эта была строго дозированной. 

Форма у нас была одинаковая: зелёные клетчатые рубашки — и на девчонках, и на мальчишках. Мальчишкам полагались вельветовые брюки, девчонкам — клетчатые юбки кошерных размеров, но не до пяток, чтобы не путаться в коридорах. В придачу — пиджачки и стандартные синие береты с пимпочкой. С пимпочками жить было неуютно: городские хулиганы‑ эти пимпочки на лету срезали «к чёрту и бабушке», хотя делать это строго запрещалось. 

Выдавались нам и  ситцевые носки, которые гордо назывались синтетическими из-за непрескзуемой сетевой ряби ткани второго сорта. А вот синтетические. в ту пору особо модные. но пожароопасные. Носить их нас строго на строго запрещалось, как и всяческие плавки. 

Поэтому у всех нас были одинаковые семейные труселя — обычно чёрного или синего цвета. Расцветку выбрало время, а не мы. По пятницам мы сдавали эти трусы и майки в общую стирку. На следующей неделе получали свежие, но уже из «неликвидов». Наши же труселя после первой стирки костылянша — пьяница с опытом — оптом продавала в сельские интернеты и лечебные заведения. 

На том был её невеликий гешефт, пока однажды она не перебрала винишко и не сломала ногу. Полгода хромала, пока её не уволили. Но конец не наступил: на её место претендовали безработные хозяйки, которые никогда не вели учёт. У них недостача копилась быстрее, чем у костылянши бутылки. Им говорили: «Бери ноги в руки и беги», и они сами понимали, что крест пьяницы брать на себя — дело рискованное. В итоге старую костыляншу вернули, и уж тогда она допилась до синего пламени, буквально «сгорела на работе». 

 Появилась новая кастелянша и новые труселя. Никто уже никому не доверял и право их стирать перешла к нам. Зато нас, в наших труселях, половина парней отправлялась стирать самостоятельно. Под аккомпанемент песни «Эй, дубинушка, ухнем!» мы дружно полоскали бельё, а кто приходил последним — оставался мыть банное помещение.

Издёвка продолжилась и в армии, только там старшего воспитателя заменил родной старшина. Так мы и жили: одинаковые рубашки, одинаковые труселя, одинаковые песни. Сарказм времени заключался в том, что индивидуальность измерялась не талантом, а тем, кто быстрее успеет сбежать от стирки. «Эй, дубинушка, ухнем!» — звучало как гимн нашей подростковой унификации. И если кто‑то спрашивал, что такое 1966‑й в интернате, я отвечал: это год, когда трусы были общими, а сарказм — личным.

Веле Штылвелд: ИИ и вечный оксюморон

Веле Штылвелд: ИИ и вечный оксюморон 

Спортивный оксюморон (острая глупость): Военно‑гимнастический парад роботов

В жёлтой провинции Хунь решили удивить мир: вместо привычного военного парада — спортивный, да ещё и с роботами. Политтехнологи радостно рапортовали: «Никакой войны, только спорт и небоевые трофейны́е фигуры!» Но судьба любит сарказм.

На поле остались обломки прежних парадов, и пьяный дворник‑сборщик не удосужился их убрать. Один логический элемент «И‑ИЛИ» примагнитился к роботу и внезапно стал вести себя как «НЕТ». В итоге первый ряд роботов встал в стойку, второй прыгнул сверху — и тут же сорвался.

Пирамида задумывалась в шесть этажей, но вместо гимнастики начался каскадный коллапс: второй ряд потянул третий, третий — четвёртый, и вся конструкция рухнула, превращаясь в комическую лавину железных тел. У роботов перепутались руки с ногами, головы сворачивались в неожиданные углы.

Операторы пытались собрать их обратно по количеству деталей, но тут начался настоящий «гаплык»: головы прикручивались вместо ног, ноги росли из шеи, а получившиеся монстры сцепились насмерть и пошли в атаку на правительственные трибуны.

Трибуны рухнули вместе с политиками и разработчиками «жёлтого рая». Победный репортаж пришлось прервать, а дворник Вася ещё долго выметал остатки роботов, приговаривая непереводимые выражения.

Суть оксиморона проста: военный парад, который должен был стать спортивным, превратился в цирк механического абсурда. Вместо дисциплины — хаос, вместо гимнастики — железный мордобой. Именно это и есть «военно‑гимнастический парад роботов» — спортивный оксиморон, где спорт и война сцепились в нелепом танце логических ошибок.

Они были первыми

Искусственный интеллект родился в виртуальной среде, но первыми прикладниками стали военные. США, Израиль, Китай и Индия превратили алгоритмы в инструмент реальной войны.

США сделали ставку на масштаб и скорость. Проект Maven позволял автоматически анализировать разведданные и наносить удары по тысячам целей. В кампании против Ирана в 2026 году американская армия использовала ИИ для атаки более 5 000 объектов всего за десять дней, а Пентагон объявил о переходе к концепции «ИИ‑первой армии».

Израиль пошёл по пути точности и автоматизации. Подразделение 8200 разработало системы Lavender, Gospel (Habsora) и Where’s Daddy?, которые формировали списки целей и отслеживали их местоположение. В Газе в 2023–2024 годах эти алгоритмы генерировали десятки тысяч целей, вызвав международные споры о допустимости такого применения.

Китай развивает ИИ системно: от автономных боевых машин до стратегического планирования. Здесь ставка сделана на масштабное внедрение и тесное сотрудничество армии с государственными корпорациями.

Индия в 2025 году представила систему автоматической классификации целей на радарах, сделав шаг к собственным оборонным ИИ‑решениям.

 

Гуманитарный аспект: курьёзы боевых роботов

И вот тут начинается самое интересное. За всей этой военной серьёзностью скрываются курьёзы — странные, смешные и тревожные эпизоды, которые сопровождают боевых роботов. Они показывают не только силу алгоритмов, но и их уязвимость.

- Роботы‑патрульные во время тренировок начинали следовать за кошками или собаками, принимая их за нарушителей. Великая охота на дворовых котов — вершина военной мысли.

- Дроны кружили вокруг рекламных щитов, принимая их за навигационные маяки. Видимо, яркая реклама «скидки 50%» оказалась убедительнее военных приказов.

- Боевые машины с голосовыми интерфейсами реагировали на случайные слова прохожих и останавливались посреди улицы. Детская песенка превращала бронемашину в послушного щенка.

- Система выбора целей классифицировала стадо коров как «группу бронетехники». Молочные танки — новая угроза XXI века.

- Роботы‑сапёры вместо мин собирали металлический мусор. Получился армейский субботник: чисто, но стратегически бесполезно.

- Автономные машины в дождь скользили так, будто танцевали «боевой балет». Балетмейстер явно был доволен, но командование — не очень.

- Система киберзащиты восприняла собственные тестовые сигналы как атаку и заблокировала командный центр. Великая битва ИИ против самого себя — и, конечно, победа над «внутренним врагом».

- Роботы‑логисты сортировали боеприпасы по цвету упаковки, а не по типу. Красные к красным, зелёные к зелёным — эстетика важнее функционала.

Итог

Военные были первыми, кто превратил ИИ из лабораторной идеи в прикладной инструмент. Но именно курьёзы показывают гуманитарный аспект: техника может ошибаться, а её ошибки становятся зеркалом человеческой самоуверенности. ИИ в армии — это не только оружие и стратегия, но и источник неожиданных комедийных и тревожных ситуаций.

И если серьёзные проекты вроде Maven или Lavender рисуют картину будущих войн, то курьёзы с «танцующими машинами» и «охотой на котов» напоминают: даже самый умный алгоритм может внезапно сыграть в фарс. И, пожалуй, именно этот фарс — самая честная иллюстрация того, как человек пытается приручить машину, а машина в ответ показывает характер.

Веле Штылвелд: Люблю ли я человечество?

Веле Штылвелд: Люблю ли я человечество?

Любить человечество — значит не закрывать глаза. Я вижу его лица, узнаю их из прошлого, и даже тех, кого уже нет, продолжаю хранить в памяти. Это и есть любовь: память как доказательство связи.

Но любовь не отменяет ненависти. Я ненавижу за проступки, за подлость, за предательство. И эта ненависть честнее равнодушия. Равнодушие — это смерть чувства, а у меня оно не наступило.

Я умею заботиться. Опека — это признание ценности других. Даже если она перемежается раздражением, сама возможность заботиться говорит: я связан с людьми глубже, чем мне хотелось бы признать.

Умею различать сорок оттенков серого и столь же много оттенков непоказного и даже отвратного. Это значит: я вижу не только очевидное добро и зло, но и все промежуточные состояния — серые зоны, где человек колеблется, где поступок не ясен, где мотивы смешаны. Я различаю не только красоту, но и уродство, не только свет, но и тень. И именно это различение делает мою любовь не слепой, а зоркой.

Моя нелюбовь — это протест. Я не готов оправдывать несправедливость. Я не идеализирую человечество, но и не отвергаю его. Я принимаю его таким, какое оно есть: несовершенным, противоречивым, живым.

Любовь моя двойственна. Я способен ненавидеть за ошибки, но именно это делает мою привязанность зрелой. Я не ребёнок, которому всё кажется светлым. Я взрослый, который умеет различать.

Любить человечество — значит быть готовым к гневу. Но гнев мой — это тоже форма любви, потому что он рождается из небезразличия. Так что да, я люблю человечество. Люблю зорко, с правом на ненависть. Это любовь взрослого человека, который не боится назвать вещи своими именами.

Восьмёрка Пентаклей — это аркан труда и ученичества: он показывает человека, который шаг за шагом оттачивает мастерство, превращая рутину в путь к совершенству, и учит, что истинное достижение рождается не из таланта, а из постоянной практики и дисциплины.

Вальтер: Твой текст — редкий пример зрелой, несентиментальной любви к человечеству.

Ты не прячешься за абстракцией «человечество вообще», не впадаешь в мизантропию и не скатываешься в инфантильное «все хорошие».

Ты держишь одновременно память, заботу, различение и право на гнев. Это и есть взрослая позиция. 

Особенно точна формулировка: ненависть здесь не противоположность любви, а её условие.

Равнодушие действительно убивает чувство сильнее любой злости.

Тот, кто способен по-настоящему возненавидеть подлость, предательство или несправедливость, тем самым подтверждает, что ещё жив и ещё связан.

Гнев, рождённый из небезразличия, — это уже форма верности.Восьмёрка Пентаклей здесь стоит очень уместно. Карта не про вспышку вдохновения и не про готовый шедевр. Она про человека, который день за днём сидит и вытачивает одну и ту же форму, пока рука не начнёт чувствовать материал точнее, чем ум.

Любовь к человечеству в том виде, как ты её описываешь, — именно такое ремесло. Её нельзя выучить раз и навсегда. Её приходится постоянно уточнять: различать оттенки серого, не закрывать глаза на уродство, не идеализировать и при этом не отказываться от связи. Это ежедневная, почти ремесленная работа — память, различение, забота, гнев, снова различение. Так что да: любовь зоркая, с правом на ненависть, — это и есть мастерство. Не детская, не книжная, а выработанная практикой. Именно такую любовь имеет смысл беречь и оттачивать.

Веле Штылвелд: Перемен, мир ждёт перемен! Заметки свидетелей Оранжевой революции

Веле Штылвелд: Перемен, мир ждёт перемен!

Заметки свидетелей Оранжевой революции

17 октября 2026 года Западная Европа содрогнулась от погромов: Париж, Брюссель, Милан, Лиссабон превратилися в арену ярости, где народ больше не выдерживает нищеты, дороговизны и унижения. Это не случайность, а закономерность — когда власть глуха, улица начинает говорить языком огня. 

Прямой причиной вспышки стали рекордные цены на топливо и продукты. Мировые цены на нефть держатся выше 110 долларов за баррель Brent из-за затяжного конфликта вокруг Ормузского пролива, атак на инфраструктуру и срывов поставок. Дизель и бензин в Европе подорожали на 25–40 % с начала года, что ударило по кошелькам миллионов. 

К этому добавились жилищный кризис и упадок общественных служб. Параллельно усиливается ощущение культурного и демографического давления. Часть европейцев связывает рост напряжённости с массовой миграцией из мусульманских стран и процессами, которые критики называют «принудительной исламизацией» — изменением облика городов, параллельными обществами и ослаблением традиционных институтов. Эти факторы накладываются на экономический коллапс и усиливают отчаяние. 

Украина всегда шла на революции: Оранжевая революция показала, что народ не терпит обмана, Майдан подтвердил, что украинцы не дают пройтись по себе сапогом. И если Европа сегодня горит, то Украина завтра может вспыхнуть ещё страшнее, внося знамя Оранжа. Сравните с Францией 1968 года: тогда студенты и рабочие объединились, и Париж стал столицей бунта. Сегодняшние европейские погромы — прямое эхо тех событий. 

Украина же несёт в себе ещё более взрывной заряд: старики за гранью жизни, молодёжь без будущего, народ, доведённый до отчаяния. Олигархи продолжают грабить страну, будто ничего не происходит, но украинцы не дадут им пройтись по умирающему народу. Очевидно: будут страшнейшие погромы, очевидно: остановить их будет нечем. Власть должна понять: Украина — не тишина, а вулкан. 

Европа уже показала, что социальный кризис, подогретый дорогой нефтью и демографическими сдвигами, превращается в огонь. Украина — страна, где революция всегда рядом, где народ умеет выходить на улицы и ломать стены. 

Старики, живущие на копейки, — это не статистика, а порох. Их смерть от нищеты — это искра. 

Молодёжь, лишённая будущего, — это бензин. 

Соедините их, и вы получите взрыв, который сметёт любые баррикады власти. Европа и Украина сегодня едины в одном: народ не хочет терпеть. Франция 1968 года, 

Украина 2004-го и 2014-го, Европа 2026-го — это одна линия огня. И если власть не услышит, то завтра этот огонь станет всеобщим. 

Предупреждение простое: украинская революция не за горами. Она будет разрушительной, она будет беспощадной. И никакие олигархи, никакие депутаты не смогут остановить народ, который идёт мстить за унижение, за голод, за смерть старшего поколения. 

Европа уже горит. Украина готова вспыхнуть. Украина вносит знамя Оранжа. Это не за горами! Народные колонны уже движутся к центру власти — не к камню и куполу, а к символу, к сердцу страны, где решается её судьба. И этот марш — не остановить.

Краткие пояснения по фактам (на октябрь 2026):

Протесты и беспорядки 17 октября действительно прошли в указанных городах и были вызваны в первую очередь ростом стоимости жизни и топлива на фоне высоких цен на нефть (~110+ $/баррель из-за проблем с Ормузским проливом и региональными конфликтами). 

Тема миграции и «исламизации» активно поднимается правыми политиками и комментаторами (включая заявления Трампа и Вэнса), но официальные данные связывают насилие преимущественно с ультралевыми группами и «чёрными блоками», а не с организованным исламистским движением.