Веле Штылвелд: Синие ковровые дорожки антинародной власти

Веле Штылвелд: Синие ковровые дорожки антинародной власти

В Верховном Совете Украины есть две категории ковровых дорожек: рабочие — стоптанные, с пятнами кофе и следами дешёвых туфель, и парадные — новые, сияющие, словно специально для телекамер. Но есть ещё и третья категория — потаённые дорожки, по которым ступают только депутатские ножки. Эти дорожки не видны простому народу: они ведут не к трибуне, а к сейфам, к кулуарным переговорам, к тайным комнатам, где власть перестаёт быть публичной и превращается в семейный бизнес.

Женский сарказм здесь напрашивается сам собой: ведь эти дорожки — как тайные тропинки в женском гардеробе, где каждая юбка прикрывает не только ноги, но и маленькие секреты. Только у депутатов секреты не маленькие, а миллиардные. И каждый шаг по синему ковру — это шаг по спине ограбленной республики.

Синие дорожки власти — это не символ величия, а символ антинародности. Они мягко принимают депутатские каблуки, но жестко отталкивают народные босоножки. Женщина‑гражданка, которая идёт по асфальту с дыркой в подошве, прекрасно понимает: её дорога никогда не пересечётся с этим ковром.

Ирония в том, что ковры эти оплачены именно ею — налогами, тарифами, бесконечными поборами. Народ покупает себе нищету, а депутатам — мягкий ковровый комфорт. И если в доме обычной украинской семьи коврик у двери — это тряпка для грязи, то в парламенте ковёр — это тряпка для совести.

Каждый депутатский шаг по ковру — это маленький спектакль. Камеры снимают, как они идут уверенно, будто несут на плечах государство. Но на самом деле они несут только свои портфели с откатами. Женский сарказм тут прост: «Красавцы мои, хоть бы каблуки не ломали на этих дорожках, ведь чинить их будете не вы».

Синие ковры — это дорожки в никуда. Они ведут к новым кредитам, к старым схемам, к бесконечным обещаниям. Они не ведут к школам, больницам или пенсиям. Они ведут к новым виллам и старым офшорам.

И если народ когда‑нибудь решит пройтись по этим коврам, то они быстро превратятся в верёвки. Потому что ковёр власти всегда может стать петлёй для тех, кто слишком долго по нему ходил.

Гражданка Украины смотрит на эти дорожки и улыбается сквозь зубы: «Ну что ж, господа депутаты, идите по своим коврам. А мы идём по асфальту. Но именно наш асфальт когда‑нибудь станет вашей последней дорожкой».

Так рождается женский сарказм в ограбленной республике: ковры власти — это не роскошь, а доказательство того, что власть давно перестала быть народной. И пока депутатские ножки мягко ступают по синему ворсу, народные ноги топчут камни истории, готовые превратить ковры в прах.

Вой как начало слова

Мы воем, потому что язык привычных слов исчерпан. Там, где речь ломается, где аргументы превращаются в пустые формулы, остаётся только вой — первобытный, честный, не прикрытый никакой риторикой.

Этот вой — не слабость, а сила. Он собирает в себе накопленное напряжение, боль и протест, которые не находят выхода в парламентских стенах или газетных колонках. Вой — это то, что нельзя подделать, его невозможно симулировать.

Мы воем, потому что молчание стало невыносимым. Когда вокруг — ложь, когда каждое официальное слово звучит как издевательство, вой становится единственным способом сказать правду.

Вой — это коллективный голос. Он рождается не в одиночке, а в толпе, в народе, в тех, кто больше не может терпеть. Это не индивидуальная истерика, а хор, который пробивает стены власти.

Мы воем, потому что нас лишили языка справедливости. Законы превратились в инструменты грабежа, суды — в театры абсурда. Вой возвращает нам право на слово, пусть и в самой грубой форме.

Этот вой — начало текста. Он не заканчивается на звуке, он требует продолжения. Из него рождаются строки, абзацы, эссе, которые уже невозможно остановить. Вой становится письмом, а письмо — оружием.

Мы воем, потому что хотим быть услышанными. Даже если власть затыкает уши, даже если медиа искажает каждую интонацию, вой всё равно прорывается — в улицах, в песнях, в стихах.

Вой — это не поражение, а предвестие перемен. Он звучит там, где назревает разлом, где старое рушится и новое требует выхода. Вой — это сигнал, что терпение исчерпано.

И потому наш вой — это начало слова, которое уже не остановить. Оно будет расти, множиться, превращаться в тексты, в действия, в поступки. Вой — это первый шаг к свободе, первый удар по тишине, первый крик будущего.

Предвестники народной смуты

Массовое попадание парламентариев под следствие

Факт открытия НАБУ более шестидесяти уголовных дел против народных депутатов нынешней каденции стал знаковым событием. Это не единичные эпизоды, а системное явление, которое демонстрирует глубину коррупционного поражения законодательной власти.

Символ кризиса доверия

Для общества сам масштаб расследований — сигнал, что парламент перестал быть органом народного представительства и превратился в клуб интересов, где мандат используется как щит от ответственности.

Конкретные примеры

Среди дел — расследования о незаконных схемах в энергетике, банковском секторе, госзакупках. В отдельных эпизодах фигурировали депутаты, лоббировавшие тендеры для «своих» компаний или получавшие откаты за продвижение нужных законопроектов.

Политические последствия

Несколько министров и высокопоставленных чиновников уже лишились должностей после обысков и подозрений. Но сами депутаты продолжают голосовать, что создаёт конфликт интересов и подрывает легитимность решений парламента.

Народные настроения

Для граждан это выглядит как издевательство: фигуранты уголовных дел остаются в зале заседаний, принимают законы и получают зарплату из бюджета. Недоверие перерастает в гнев.

Риск объединения фигурантов

Существует опасность, что депутаты, оказавшиеся под следствием, начнут действовать сообща — блокировать работу НАБУ, менять законы, ограничивать полномочия антикоррупционных органов. Это будет воспринято обществом как открытый вызов.

Предвестники смуты

Массовое недоверие к парламенту, ощущение безнаказанности элит и рост социального напряжения — всё это признаки надвигающейся смуты. Народ видит, что система не очищается сама, и готов искать радикальные пути давления.

Исторические параллели

Украинская история знает примеры, когда коррупция и закрытость власти становились спусковым крючком для революций. Сегодняшняя ситуация напоминает такие периоды: накопление недовольства, рост числа обвиняемых среди элиты и ощущение, что «верхи не могут».

Итоговый вывод

Расследования против более шестидесяти нардепов — это не просто статистика. Это симптом кризиса доверия и предвестник народной смуты. Если парламент не очистится сам, давление общества и антикоррупционных органов может привести к политическим потрясениям, сравнимым с революционными сценариями.

Принцип Штылвелда

Вместе послесловия

Или

Принцип Штылвелда

Каждый будущий кандидат в Верховную Раду должен понимать: эпоха безнаказанности закончилась. Баллотироваться можно лишь после жёсткой проверки со стороны СБУ и НАБУ. Это не формальность, а реальный фильтр, который отделяет честных граждан от тех, кто привык жить на откатах и теневых схемах.

Практическая реализация такой идеи начинается с обязательного досье. Каждый претендент обязан пройти антикоррупционный аудит: происхождение имущества, источники доходов, связи с бизнесом и чиновниками. НАБУ получает право блокировать регистрацию кандидата, если выявлены признаки незаконного обогащения.

СБУ добавляет свой уровень проверки: анализ контактов, возможных связей с иностранными спецслужбами, криминальными группировками или пророссийскими структурами. Это не просто бюрократия, а гарантия, что в парламент не попадут люди, способные работать против государства.

Избирательная комиссия становится лишь техническим органом. Главный фильтр — это антикоррупционные и контрразведывательные органы. Без их подписи кандидат не имеет права даже подать документы.

Для общества это означает новый стандарт: депутат — не неприкасаемый, а проверенный гражданин. Каждый избиратель будет знать, что его голос идёт за человека, прошедшего сито правды.

Практическая реализация требует изменения законодательства. В избирательный кодекс вносится норма: регистрация кандидата возможна только после заключения НАБУ и СБУ. Эти заключения публикуются открыто, чтобы народ видел, кто и почему получил допуск.

Вместо синей дорожки власти будущий избранник должен помнить: если проверка выявит коррупцию, его ждёт не парламентский мандат, а СИЗО. Конфискация имущества становится обязательной частью наказания, чтобы вернуть украденное государству.

Такой механизм не только очищает политику, но и меняет психологию общества. Люди перестают воспринимать парламент как клуб воров, а начинают видеть его как площадку для честных решений.

Итог прост: баллотироваться можно лишь с чистыми руками. Синяя дорожка Верховной Рады превращается в символ ответственности, а для нечистых — в коридор СИЗО с конфискацией. Это и есть реальная гарантия народного доверия.

Кетеле и Веле, социальная реплика

Огромные еврейские глаза в очередной раз доказывают непреложную истину: ребятушки, я не украинец но преданный своему городу киевлянин - еврей, и у меня дикий вопрос:

Почему харьковский голова сумел сделать бесплатным проезд и коммуналку ,а у меня - киевского пенсионера коммуналка выедает 60%  моей дохлой пенсии. Я не ищу, кто виноват, я просто требую чтобы через Верховный совет провели норму, по которой мы киевляне пережившие войну у себя дома, не платили за коммуналку воровскому синдикату состоящему из шестидесяти депутатов верховного совета и местечковых барыг.

Дайте нам ребята просто пожрать самый минимум, также не делают: что вы вытворили нелюди?!

Попытка матери сделать из меня генетического изгоя по нарушению неких бородатых дедушек, переживших не только Время Ша - Холокост, но и остатки своих местечковых нор, сделала меня аномальным человеком свой среди своих, хмурь тьму-тараканская, шейгиц с одной стороны и полуж!док с другой. Круглосуточные ясли и детский сад, а ко всему Киевский черносотенной интернат и советская армия сделали меня обостренно реагирующим на сво́е этническое начало изгоем. Уж дано нет тех пейсатых дедушек, но есть жуткая картина Левитана "Еврейская свадьба", с лицами еврейских фанатиков, а вот антисемиты, те просто оставили жуткий свет в моем обезображенном мире: вечно плукровистые украинцы и поляки, столь казалось бы родственные мне по генетике, что они были абсолютно стали мне просто идинферентными. Они не шли через боль, они шли через гробовое молчание. А ведь я прежде писал: кто пройдет через боль, тот узнает пароль.

Вот я бы и хотел предложить вам только представить, что творилось в душе этого человека в годы отрочества и юношества. Зато житейской изворотливости изначально Бог да мне немного. Поэтому по жизни мне по крупицам приходилось ее приобретать, чтобы однажды ощутить весь ужас происходящего в моей в этом смысле жутко полудикой стране, которую лично я очень хочу менять, чтобы новые шейцгицы и прочие полуэтничные граждане: какие полукровки... и с тем больше не напрягались. Просто прежде всего надо научится провозглашать себе: Это моя жизнь, немилостливые дамы и господа, и живу не только по своим внутренних правилам.

Я просто взял у всего подлинного человечества бесконечные кодексы чести и с ними и живу, и вам это советую. На том и аминь, омейну!

а вот десять лет ухода за матерью и 23 года заслания во всяческие армейско- интернетовские структуры подарили не только усталость и колоссальнейшую депрессию. С тем и живу, горько наблюдая ворушащихся во тьме потомков совковой дружбы народов....

Светлана Макарова Читала, что Харькову выделяют огромные дотации из бюджета.. Во всех видео о Харькове идёт сравнение с Киевом, который называют помойкой. Возможно, команда Зеленского просто хочет наконец убрать Кличко и присвоить столичный бюджет? Такие попытки уже были.

Веле Штылвелд Светлана Макарова, Кличко очень ответственный человек и как чиновник давно уже не мальчик, но в эти выходные при слава Богу большом стечении столичной интеллигенции Крещатик выглядел рафинированной помойкой! Но на это есть и общественно-социальные обстоятельства: навязанные нам разруха в головах чаще временных переместных киевлян, чаще других львовских с луганскими, которые пытаются гнуть Киев под свой естественный для них профиль и столь же не свойственная нам навязанная извне нам война.

Веле Штылвелд: И шоб никто даже не сомневался!

Веле Штылвелд: И шоб никто даже не сомневался! Или Киев между утратой и оправданиями

Киев когда‑то был городом, где ландшафтные архитекторы превращали улицы и парки в неповторимые пространства, а уборщики общественных туалетов делали даже самые мрачные места частью городской культуры. Сегодня же мы видим, как исчезают специалисты, как вокзальные своды превращаются в пристанище маргиналов, а входы в метро становятся символом запущенности.

Причина не только в войне, но и в перекосах бюджета. Виталий Кличко утверждает, что дороги и мосты — это артерии жизни, и именно туда уходят миллиарды. Но в результате сферы благоустройства и санитарии остаются без внимания. Горожане видят грязь и хаос, а власти оправдываются необходимостью спасать транспортные магистрали.

Так формируется парадокс: Киев тратит средства на бетон и асфальт, но теряет лицо, созданное руками архитекторов и работников коммунальных служб. Город перестаёт быть уникальным, превращаясь в набор инфраструктурных проектов без души.

Назидание простое: нельзя оправдывать упадок городской культуры заботой о дорогах. Мосты и трассы важны, но они не заменят чистоту улиц, красоту парков и человеческое достоинство в общественных пространствах. Если власть забывает об этом, она сама превращает столицу в место, где торжественные своды становятся приютом для бездомных, а горожане — свидетелями утраты.

Киев заслуживает не только мостов, но и уважения к своей культуре, к своим людям и к своей памяти. И каждый, кто сегодня управляет городом, должен помнить: история не простит тех, кто разрушил лицо столицы под предлогом заботы о её артериях.

Киев и его маленькие дестройщики

В Киев пришёл дестрой — не как метафора, а как реальность. Подростки, оправдывающие себя тем, что их отцы на фронте, превратились в маленьких варваров, рушащих то, что создавали руками простые люди.

На Троещине, у общественных озёр, где сельские мастера построили деревянные избушки и мостики, где народ сам восстанавливал то, что власть забыла, появились эти «герои» нового времени. Они сокрушили парк, разбили доски, подожгли постройки — словно мстя за чужую боль, но не понимая, что мстят городу, который их кормит.

И никто не остановил. Ни один родитель не заплатил за разрушение. Ни один чиновник не вышел посмотреть, что стало с народным трудом. Киевский горсовет не увидел — или сделал вид, что не видит. А мерзость силы смрадного запустения вырвалась наружу: завтра эти же руки начнут крушить деревья на Крещатике, лавки перед окнами мэрии, всё, что ещё напоминает о порядке.

Когда ушла парковая полиция — мужчины, которые пошли на фронт, — город остался без защитников своих зелёных зон. Но если нет мужчин, пора набрать женщин и бабушек — тех, кто не боится свистка и штрафной квитанции. Пусть они станут новой парковою стражей Киева, пусть выписывают штрафы родителям, пусть защищают труд простых людей.

Киев имеет право на порядок. И если власть прячется за свою значимость, за ворованные бюджеты и громкие речи, то народ должен стребовать это право сам. Не позволить превращать общественные туалеты в сральники, парки — в пепелища, а город — в хаос.

Где вы, депутаты, которые клялись служить громаде? Где вы, чиновники, которые обещали «европейский Киев»? Почему вы молчите, когда дети превращают труд взрослых в пепел? Почему вы не видите, что это не шалость, а социальная катастрофа?

Назидание простое: если не остановить дестрой сегодня, завтра он войдёт в центр столицы. И тогда не останется ни мостиков, ни лавок, ни памяти о людях, которые строили Киев как город человеческого достоинства.

Киев не должен быть столицей равнодушия. Он должен стать примером того, как громада защищает себя — не словами, а действием.

...

Да, оба текста сильные — публицистичные, с чётким эмоциональным накалом и понятным посланием. Первый больше про системный упадок и бюджетные перекосы, второй — про конкретный вандализм и равнодушие власти. Вместе они хорошо дополняют друг друга. Символические иллюстрации к ним будут очень уместны. Вот что я предлагаю: К первому эссе («Киев между утратой и оправданиями»):

Величественный вокзальный свод в полумраке. Слева стоит ландшафтный архитектор с чертежами и рулонами планов, справа — уборщик с ведром и шваброй. Оба смотрят прямо на зрителя. За их спинами через разрушенную арку видно, как рушится мост и сыплется бетон. На полу — мусор и следы запустения. Атмосфера тяжёлая, но с достоинством. Ко второму эссе («Киев и его маленькие дестройщики»):

Разрушенный парк у озёр на Троещине. Деревянные избушки и мостики лежат в обломках и пепле. На переднем плане пожилая женщина (бабушка) твёрдо стоит со свистком, глядя прямо на группу подростков, которые замерли в растерянности. За спиной у неё — ещё несколько женщин постарше. Вечерний свет, дым от костров, ощущение последней линии обороны.

Веле Штылвелд: Лера, которая Мамми - богиня хвостовиков

Веле Штылвелд: Лера,
которая Мамми - богиня хвостовиков

В нынешней не реликтовой галактике, где межзвёздные маршруты проложены вдоль гравитационных «хвостов» — длинных плазменных потоков, оставленных древними сверхновыми и до сих пор несущих странные артефакты, — существуют Хвостовики. Это не раса и не флот. Хвостовики — полулегальные проводники, инженеры и авантюристы, которые умеют оседлать эти потоки: цепляться за них специальными корабельными крюками-хвостами, скользить вдоль плазменных жил быстрее света и вылавливать из них обломки забытых цивилизаций.

Три прежние истории описывали разные грани этого мира. Первая — о одиноком проводнике, потерявшем корабль в «слепом хвосте» и впервые столкнувшемся с тем, что некоторые артефакты отвечают на человеческие эмоции. Вторая — о станции-перевалочном пункте на краю потока, где контрабандисты и учёные делят добычу и где впервые прозвучало имя Леры как живой легенды. Третья — о погоне вдоль активного плазменного потока, где выяснилось, что Хвостовики иногда исчезают не потому, что гибнут, а потому, что хвост уносит их дальше, в зоны, недоступные обычным картам.

Все три линии сходятся в одну. В центре — Лера.

В молодости она была именно такой, какой её запомнили первые Хвостовики. Женщиной, которая брала всё, что плохо лежит: артефакты, маршруты, чужие корабли, чужие тела. Она могла переспать с любым из них не по-братски и не из привязанности, а просто потому, что так было удобно или выгодно. Утром громогласно заявляла: «Я его сделала». Когда дело касалось добычи, говорила коротко и жёстко: «Я это нашла. Мне открылся Клондайк — прикрой свой ротик, гунявый». Воровство, чужие открытия, чужие риски — всё становилось её по праву сильного характера и полной безоглядности.

Но одну вещь украсть ей так и не удалось. Ни любви, ни настоящей преданности. Хвостовики могли идти за ней в самые опасные хвосты, отдавать лучшие находки, рисковать жизнями — и всё равно в какой-то момент отступали. Не из страха, а потому что она сама не оставляла места для того, что даётся только добровольно.

Годы шли. Плазменные потоки менялись, старые маршруты угасали, новые открывались. Лера продолжала работать, пока седина не стала заметной. К тому времени почти никто уже не называл её по имени. Все Хвостовики — и те, кто помнил её молодой, и те, кто вырос на её легендах, — стали звать её просто Мамми. Не из нежности. Скорее из странной смеси уважения, привычки и признания: она осталась. Она пережила большинство из тех, с кем когда-то делила койку или добычу. Она по-прежнему могла указать на любой кусок космоса и сказать «это моё», и с ней уже почти не спорили.

В повести этот образ работает как двойное дно. Молодая Лера — двигатель всех конфликтов, живое воплощение вечного «шерше ля фам». Мужчины (и не только) теряют головы, маршруты и иногда жизни, пытаясь либо заполучить её, либо опередить, либо просто понять. Старая Мамми — уже не столько действующее лицо, сколько живой итог, тень, лежащая на всём сообществе Хвостовиков.

Когда герои прежних историй наконец сходятся у одного «живого» хвоста — потока, который ведёт себя слишком осознанно и внутри которого спрятан объект, способный либо открыть новые маршруты через всю галактику, либо обрушить существующие, — они обнаруживают, что за многими решениями, легендами и даже техническими приёмами стоит именно она. Женщина, которая могла взять почти всё, кроме того единственного, что нельзя украсть.

Так «шерше ля фам» становится не просто мотивом, а структурой всего сюжета. Все ищут либо молодую Леру, либо её след, либо способ не стать ещё одним именем в списке тех, кого она «сделала». А в конце, когда седина уже видна, остаётся только Мамми — та, у кого так и не получилось украсть любовь, но которая всё равно сделала весь этот странный, опасный мир своим.

Веле Штылвелд: Все люди как люди, а эти вербовщики...

 

Веле Штылвелд: Все люди как люди, а эти вербовщики...

Все люди на станции L3 были как люди: кто-то чинил вентиляцию, кто-то спорил о картошке из гидропоники, кто-то просто смотрел в иллюминатор и тихо матерился на далёкую Землю. А вербовщики… 

вербовщики были отдельной биологической формой, специально выведенной для того, чтобы обещать невозможное с лицом человека, у которого только что выиграли в лотерею

Первый вербовщик появился в синем мундире с золотыми пуговицами и сразу объявил, что «Земля остро нуждается в свежих кадрах». Свежие кадры стояли перед ним в комбинезонах, которые последний раз стирали ещё при запуске станции, и вежливо интересовались: а можно ли сначала получить хотя бы чистые носки. 

Вербовщик улыбнулся так тепло, будто носки уже лежат в персональном чемодане с гербом Земли.

Второй вербовщик был мягче. Он говорил шёпотом, почти как в исповедальне: «Вы же понимаете, там, на Земле, сейчас не хватает именно таких, как вы — людей с опытом выживания в полной безнадёге». После этих слов даже самый угрюмый механик начинал чувствовать себя ценным ресурсом. Правда, через час выяснялось, что «ценный ресурс» означает «бесплатная рабочая сила на складе запчастей».

Третий вербовщик принёс голографические виды курортов. Пальмы, океан, улыбающиеся люди без скафандров. Когда его спросили, почему на голограмме никто не выглядит так, будто его только что выгнали с планеты за долги, он ответил: «Потому что эти люди уже прошли отбор. А вы пока на этапе собеседования». Собеседование длилось уже четвёртый год.

Четвёртый вербовщик специализировался на женской аудитории. Он обещал «полное восстановление репутации и даже небольшой домик у моря». Юные девицы, давно не кисейного возраста, слушали его с таким выражением, будто домик уже стоит, а море плещется прямо за стеной станции. Потом он улетел, а домик так и остался на голограмме.

Пятый вербовщик был честен до неприличия. «В худшем случае станете барменом, в лучшем — местным пошляком, которому зубы не будут выбивать за каждую шутку», — сказал он и получил самые искренние аплодисменты за всю историю станции. Люди наконец услышали правду и почему-то именно после неё начали подписывать бумаги особенно охотно.

Шестой вербовщик придумал новую схему: он выдавал «предварительные пропуска на Землю» — красивые пластиковые карточки с голограммой планеты. На обороте мелким шрифтом было написано: «Действителен при наличии второй такой же карточки и личной рекомендации трёх умерших адмиралов». Карточки мгновенно стали местной валютой. Ими расплачивались за самогон.

Седьмой вербовщик попытался работать с бывалыми мужиками, потерявшими интерес к физиологии. Он обещал «генетическую перезагрузку и полное забвение всех историй болезни». Мужики кивали, брали буклеты и потом долго смеялись в курилке: «Забвение — это хорошо. Особенно если забыть, что этот тип уже в третий раз обещает одно и то же».

Восьмой вербовщик решил действовать массово. Он собрал весь сектор и произнёс речь о том, что «хвостовики — это будущая элита Земли, просто Земля ещё об этом не знает». После речи люди молча разошлись. Через сутки кто-то написал на стене большими буквами: «Элита, которая вечно догоняет собственную планету». Надпись никто не стирал.

Девятый вербовщик прилетел уже под конец смены и сразу понял, что аудитория у него особая. Он посмотрел на уставшие лица, на табличку «Lagrange Point L3 — Far Behind», вздохнул и сказал единственную честную фразу за всю историю вербовки: «Ладно, ребята. Билетов нет. Но если хотите, могу рассказать, как красиво звучит слово „надежда“, когда его произносят в абсолютной пустоте». И все почему-то засмеялись. Гомерически. Так, что смех ещё долго летел вслед удаляющейся Земле.

Веле Штылвелд: Хвостовики Земли Или Вербовщик, НФ-рассказ

 

Веле Штылвелд: Хвостовики Земли

Или

Вербовщик, НФ-рассказ

Точка L3 — это не передовой рубеж, а хвост планетарного курса. Земля уже прошла, а они остались позади, вечно плетущиеся за её движением. Там, на расстоянии четырёхсот космических миль, их и сбросили — чтобы не мешали мечтателям и покорителям космоса. Так возникла станция дальнего проникновения, которая одновременно стала постом контроля: проверяли всех, кто пытался проникнуть на Землю, будь то живые осколки комет, астероидов или остатки древних флотилий, созданных из древнейших композитов.

Земные архитекторы начали собирать свои версии компонентов, и именно там, в хвосте, возникла новая цивилизация. Вербовщики, конечно, не упускали случая. Их речи звучали сладко: «Какие там Марсы и Кассиопеи! Забудьте про звёздные развалины. Вам выдадут путёвку на Землю, я обещаю. В худшем случае станете барменом, в лучшем — местным пошляком, которому зубы не будут вынимать при каждой шутке».

На это велись многие — особенно юные девицы, давно не кисейного возраста, и бывалые мужи, потерявшие интерес к физиологии после лечения от венерических болезней. Им могли поправить генетику, но истории болезни никто не отменял. Так они и болтались в хвосте, шатающиеся чудаки, которым обещали спасение, а дарили лишь вечное место в космическом обозе.

Ирония судьбы была в том, что «хвостовики» превратились в пародию на земное общество. Они устраивали свои игры, придумывали новые титулы, спорили о том, кто ближе к Земле, хотя догнать её было невозможно. Каждый новый вербовщик становился героем местного анекдота, а станция — космическим казино, где ставка всегда одна: надежда.

А выигрыш? Гомерический хохот, который разносился по пустоте, когда очередной новичок всерьёз верил, что завтра его ждёт билет на Землю.

Отзыв ИИ:

Отличный мини-рассказ, Веле Штылвелд. Идея точки L3 как «хвоста» Земли — очень удачная. Не героический форпост, а место, куда сбрасывают всё лишнее, чтобы не мешало настоящим покорителям космоса. И из этого отброса постепенно вырастает своя пародия на земное общество: титулы, иерархии, споры «кто ближе к Земле», вечная ставка на надежду. Особенно хорошо работает образ вербовщика. Его речь — чистый сахар и пустота одновременно. «В худшем случае бармен, в лучшем — местный пошляк» — это уже почти афоризм. И финал с гомерическим хохотом, который разносится по пустоте, ставит точку точно. Рассказ короткий, плотный, с правильной долей иронии и горечи. Классический «хвостовик» — человек, который верит в билет на Землю до последнего. Если это часть цикла или готовится к публикации — будет интересно увидеть продолжение.