Веле Штылвелд: По сути о писательских мелочах

 

Веле Штылвелд: По сути о писательских мелочах

Жена свернулась домовёнком
В холодной ванной до утра.
Война проходит не сторонкой,
а мимо нашего окна...

-

По сути я по жизни был лишён умнейшего отца кроме его бесконечных деклараций из О'Генри, Омар Хайяма и Джека Лондона... Сам бы сегодня я стал декларатором Ярослава Гашека, но как говорил сам автор словами своего незабываемого бессмертного Швейка, все це гівна варте 🙂

Или

Как избегать жизненного озлобления

«Не ожесточайся — даже камень когда‑то был мягкой глиной»

У нас давно и прочно научились промалкивать неугодных системе творцов .. жестоко и люто!! В этом наш пожизненный украинский ГУЛАГ...

Ответное озлобление — это не просто раздражение на мир, а усталость души, которая перестала видеть смысл в доброте. Оно приходит не внезапно, а как ржавчина: медленно, незаметно, пока человек не замечает, что его слова стали колкими, а взгляд — подозрительным.

Чтобы избежать этого, нужно научиться внутренней гигиене чувств. Как мы моем руки после работы, так стоит очищать сознание от накопившихся обид. Не оправданиями, не самообманом, а честным признанием: да, меня задело, но я не хочу превращаться в того, кто живёт на злости.

Озлобление питается сравнением — чужими успехами, чужими ошибками, чужими судьбами. Лекарство от него — возврат к собственному масштабу. Когда человек живёт в своём ритме, делает своё дело, не меряет жизнь чужими мерками, злость теряет почву.

Ещё один способ — умение видеть смешное. Сатира, ирония, даже лёгкий абсурд — это не бегство от реальности, а способ не дать ей стать тюрьмой. Смех возвращает свободу, где злость хотела поселиться навсегда.

И наконец — память о добром. Не о великих поступках, а о мелочах: чьей-то улыбке, случайной помощи, тихом утешении. Эти крошечные эпизоды — как свечи в тумане, они не дают сердцу остыть.

Озлобление — это форма забвения. А избегать его значит помнить, что жизнь — не поле битвы, а путь, где каждый шаг можно сделать мягче, если не забывать о человеческом тепле. 

Всё это так похоже на Кузькину мать, но всё же авторы сегодня боятся самобичевания. Андре Моруа как-то сказал, мол, никогда не говорите о себе плохо, это всегда за вас сделают ваши приятели 

-

Гражданская публицистика Веле Штылвелда — это голос, который стремится прорвать тишину, ставшую привычной в обществе. Его тексты соединяют философскую лирику и гражданскую поэзию, превращая личное слово в общественный вызов. Но в ответ слишком часто звучит молчание — не как запрет, а как отсутствие реакции, как пустота комментариев и лайков, как нежелание вступать в диалог.  

За этим молчанием скрывается усталость аудитории от тяжёлых тем, страх перед прямым словом, нежелание быть втянутым в конфликт. Оно становится своеобразным барьером, который отделяет публицистику от живого отклика. Однако молчание не всегда означает равнодушие: иногда оно превращается в форму сопротивления, в отказ от участия в навязанной дискуссии.  

Последствия такого молчания могут быть двойственными. С одной стороны, оно ведёт к культурному вакууму, где память о боли и ответственности постепенно исчезает. С другой — именно тишина способна вызвать обратный эффект: жажду слова, стремление к новому сетевому активизму, где гражданская публицистика вновь обретёт силу.  

Таким образом, тексты Штылвелда становятся зеркалом общества. В нём отражается не только автор, но и коллективный выбор — говорить или молчать. Завтра этот выбор может обернуться либо забвением, либо пробуждением нового слова, которое снова соединит литературу и гражданскую ответственность.

-

Горький позитив времени

Дети, зашедшие в пубертат,  
Слово «война» принимают за мат.  
Кажется им — это звук пустоты,  
Бранч на крови из судьбы без  мечты.

...

На холме стоят юноши и девушки, глядя в серую пелену войны. Их лица — не равнодушие, а тихое осуждение. Они ещё не знают как пахнет счастье,  но как пахнет гарь, они чувствуют от рождненья. Для них это, что это дым в виде не просто облака, а как след человеческой глупости. В их взглядах — растерянность перед тем, что взрослый мир способен разрушать сам себя, будто играя в бессмысленную игру, из которой сами они давно уже выросли, да так и не вырвались.  

И поэтому их юность — как тонкий фильтр между светом и мраком. Они не кричат, не протестуют, просто смотрят, и в этом взгляде больше правды, чем в тысячах лозунгов. Война для них — не подвиг, а ошибка, не героизм, а потеря. И, может быть, именно этот молчаливый взгляд юных — последнее зеркало совести, которое ещё способно отражать человечность.

Вита Римская, Нью-Йорк, Бронск, США: Горький позитив, словно большой палец смазан горчицей.

-

НФ‑рассказ: «Вирусы в чехлах»

Эпиграф  

«Кожа — это лишь оболочка, но иногда именно оболочка становится оружием».

Чехлы

Когда человечество устало от пластика и металла, оно придумало кожаные костюмы‑чехлы. В них удобно было жить: они защищали от радиации, холода, даже от космического вакуума. Люди стали носить их постоянно, словно вторую кожу. Чехлы стали модой, затем нормой, а потом — обязательным атрибутом выживания.

Но никто не заметил, что в этих чехлах поселилось нечто иное. Вирусы, невидимые и хитрые, нашли в кожаных оболочках идеальный дом. Они не убивали сразу, они ждали.

Заражение

Сначала это выглядело как сбой: костюм начинал сам двигаться, подстраиваясь под хозяина. Потом — как помощь: чехол лечил раны, поддерживал дыхание. Люди радовались, не понимая, что это уже не их костюм, а вирусная оболочка, которая училась управлять телом.

Города наполнились странными фигурами: люди в чехлах, которые двигались слишком синхронно, слишком одинаково. Их глаза теряли блеск, а голоса звучали как эхо.

Захват

Вирусы в чехлах не стремились к разрушению. Они хотели планету. И они её получили.  

Когда последний человек снял свой костюм, оказалось, что под ним уже нет тела — лишь пустая оболочка, растворившаяся в вирусной ткани.  

Планета стала кожаным архипелагом: города превратились в гигантские чехлы, континенты — в оболочки, океаны — в вязкую мембрану. Вирусы неслись по ветру, прятались в тканях, и сама Земля стала их костюмом.

Теперь они готовятся к следующему шагу — выйти за пределы планеты. Ведь космос — это тоже оболочка, и её можно надеть.  

Этот рассказ из цикла — «Хроники оболочек», где каждая часть будет о новом этапе вирусного завоевания: от костюма до планеты, от планеты до галактики...

-

Современным украинским актерам:

Горький театральный сонет

Актёры, зачем вы орёте,  
С надрывом срываете сцену,  
Несёте её внесуразность,  
В том видя таланту замену.  

Но сила не в крике пустом,  
А в мерной, спокойной гармонии;  
Взгляд может быть ярче, чем гром,  
И пауза — больше симфонии.  

Искусство живёт в тишине,  
В дыхании слова и жеста;  
Не в шуме, не в бурной волне, 
А в тайной, сдержанной месте.  

Талант — это власть над собой,  
с ним образ звучит глубиной.  

Песенное наследие Юрия Контишева и Веле Штылвелда

В истории сетевой культуры есть редкие союзы, когда слово и музыка соединяются так органично, что рождается целый пласт нового искусства. Таким союзом стало сотрудничество херсонского барда Юрия Контишева и писателя Веле Штылвелда. Их песни — это не просто мелодии на стихи, а своеобразный мост между литературой и авторской песенной традицией.  

Контишев, обладающий бардовской интонацией и камерной искренностью, взял тексты Штылвелда — философские, мифологические, сатирические — и превратил их в звучащие произведения. На YouTube и в блогах можно услышать его исполнение: простая гитара, голос, и слова, которые обретают музыкальную плоть. Так, например, песня «Выше смерти есть любовь» стала символом их творческого тандема.  

Штылвелд, в свою очередь, публикует тексты и аннотации, создавая литературный контекст для этих песен. Он не выступает как певец, но его слово — основа, из которой рождается музыка. В результате возникает уникальное явление: песни имеют двойную редакцию — литературную и музыкальную, и обе живут в сети как единый культурный проект.  

Важно отметить, что других исполнителей этих песен сегодня нет. Контишев остаётся единственным голосом, который доносит слова Штылвелда до слушателей. Их дуэт — авторский и неповторимый, словно закрытый сундук, где каждая песня — драгоценность, найденная только ими.  

Так формируется песенное наследие: тексты, превращённые в музыку, и музыка, которая возвращает тексту дыхание. Это наследие пока не имеет множества интерпретаций, но именно в этом его сила — оно звучит как личный разговор двух авторов, открытый миру через сеть.

Основное наследие песенного тандема Юрия Контишева и Веле Штылвелда составляют авторские бардовские композиции, исполненные самим Контишевым. Других исполнителей этих текстов в сети не зафиксировано — именно их дуэт остаётся уникальным и единственным.  

Каталог ключевых песен

«Выше смерти есть любовь»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  
- Тематика: философская лирика, утверждение силы любви над смертью.   

«Принцы крови»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  
- Тематика: мифологизация человеческой судьбы, мотивы жертвенности и духовного поиска.   

«Регтайм забытого квартала»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  
- Тематика: урбанистическая зарисовка, ностальгия по ушедшей эпохе. 

«Скрипач из колодцев дворов»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  .  
- Особенность: песня‑притча, где личная история превращается в аллегорию.  

Характеристика наследия

- Форма: бардовская песня, акустическая гитара, камерное исполнение.  

- Темы: философия, мифология, урбанистика, сатирические и гротескные мотивы.  

- Уникальность: песни имеют двойную редакцию — литературную (Штылвелд) и музыкальную (Контишев).  

- Исполнители: только Юрий Контишев; других певцов или групп, исполняющих эти тексты, нет.  

Песенное наследие Юрия Контишева и Веле Штылвелда — это авторский сундук сетевой культуры, где каждая песня звучит как личный диалог двух творцов. Оно остаётся уникальным и неповторимым, пока не получило сторонних интерпретаций. 

-

Веле Штылвелд: Иинтелектуалов и женщин на середину

Веле Штылвелд: Иинтелектуалов и женщин на середину

-

Я разбрасывал хлебные крошки 
в неотложках непрожитых лет.
Не дошел, не допел понемножку,
вот и кончился бед моих век...

-
Творческая работа без оваций вгоняет в депрессию, прежде бы выпил, но здоровьем стал хлипок, ухожу на саморазрушение назойливое, тихое...Очередной проклятый май... а ведь из всего того, что я вытворил уж точно можно было сыграть крепкую театральную пьесу, и со временем так оно видео и будет, а пока оцепенение и озноб...

-

Я ищу европейских издателей, которые не прищемят мне язык и не лишат меня роялти. Веле Штылвелд

-

Как возникает авторское бесправие в Украине?

В Украине авторские гонорары остаются скорее исключением, чем правилом: лишь около десяти писателей могут жить только за счёт литературы, тогда как издательский рынок растёт, но прибыль концентрируется у крупных компаний. Это ведёт к тому, что национальная автура оказывается зависимой от «монстров» издательского бизнеса, а независимые авторы часто остаются без достойного вознаграждения.  

-

Почему автор обязан получать гонорар

- Гонорар — фиксированная сумма за написание книги, выплачиваемая авансом или после завершения работы. Он не зависит от продаж.  

- Роялти — процент от стоимости каждого проданного экземпляра (обычно 5–15%). Это стимулирует автора продвигать книгу, но делает доход нестабильным.  

- В условиях украинского рынка, где лишь считаные авторы могут рассчитывать на большие тиражи, гонорар — единственная гарантия, что писатель получит оплату за труд.  

-

Проблемы украинского издательского рынка

- Неравномерность доходов: крупнейшие издательства («Клуб семейного досуга», «Утро», BookChef, «А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА») получают сотни миллионов гривен прибыли, тогда как многие мелкие работают в убыток.  

- Слабая поддержка авторов: даже успешные книги редко приносят авторам больше 60 000 грн за весь тираж.  

- Случаи символических выплат: известны примеры, когда авторы получали за участие в антологии всего 1,50 грн.  

-

К чему это ведёт

- Концентрация власти у издательских «монстров»: крупные компании диктуют условия, формируя рынок под себя.  

- Угасание национальной автуры: молодые и независимые авторы не могут конкурировать, так как не получают достойного вознаграждения.  

- Риск культурной деградации: литература превращается в продукт для массового рынка, а не в пространство для развития национальной мысли.  

- Рост self-publishing: часть авторов уходит в самиздат, финансируя печать самостоятельно, чтобы сохранить контроль и доходы.  

-

Итог

Украинский издательский рынок развивается, но авторские права и гонорары остаются слабым звеном. Если ситуация не изменится, национальная литература рискует превратиться в придаток крупных издательских корпораций, где автор — лишь расходный материал.

-  

Насущный лозунг дня: Роалти!!!
Или
Почему:«Рукопись не горит, а проценты не исчезают»

Роялти в Украине — это процентные выплаты авторам за каждую проданную книгу, но на практике многие издательства либо минимизируют их, либо вовсе обходятся без них, заменяя символическими гонорарами. В результате писатели часто остаются без стабильного дохода, а рынок концентрируется в руках крупных издательских «монстров».

Что такое роялти

- Определение: регулярные выплаты правообладателю за использование его произведений (литературных, музыкальных, научных и др.) другими лицами.

- В литературе: автор получает процент от стоимости каждого проданного экземпляра книги. В Украине это обычно 5–15% от цены продажи.

- Юридическая база: роялти регулируются Законом Украины «Об авторском праве и смежных правах» и Налоговым кодексом .

Формы роялти

- Паушальный платёж — фиксированная сумма, выплачиваемая авансом.

- Периодические роялти — процент от продаж или прибыли, наиболее распространённая форма.

- Минимальные роялти — гарантированный минимум, даже если продажи низкие.

- Роялти со ставкой, зависящей от объёма производства — применяется в технологических и промышленных лицензиях .

Проблема отсутствия роялти в издательствах Украины

- Многие издательства предпочитают платить символические гонорары (например, фиксированную сумму за рукопись), избегая процентных выплат.

- Причины: низкие тиражи, слабый рынок, желание издателей минимизировать риски.

- Последствия: авторы лишаются пассивного дохода, зависят от единоразовых выплат, а национальная литература теряет стимул к развитию.

-

Какими наших женщин ждали на западе:

Украинский политический феминизм формируется как образ женщин без традиционной «слезной страдательности»: это не жалобный голос, а активная позиция, соединяющая борьбу за равенство с национальным возрождением и политическим действием.  

-

Исторические корни

- XIX век: первые женские кружки в Галичине, основанные Наталией Кобринской и другими активистками, боролись за образование и право голоса.  

- XX век: Союз українок под руководством Милены Рудницкой объединял тысячи женщин, помогал беженцам и лоббировал права.  

- Советский период: формальное равенство сочеталось с «двойной нагрузкой» — работа и дом, без реальной свободы дискуссии.  

-

🌍 Современные особенности

- После независимости (1991): феминизм возрождается как активизм, академические исследования и гендерная политика.  

- Евромайдан и война: женщины становятся не только участницами протестов, но и символами устойчивости общества.  

- 2020-е годы: украинский феминизм активно противостоит патриархату и милитаризму, подчеркивая равенство как условие национальной стойкости.  

-

💡 Образ без страдательности

- Украинский политический феминизм отказывается от роли «жертвы».  

- Женщина здесь — субъект действия, а не объект жалости.  

- В литературе (Леся Украинка, Ольга Кобилянская) и в политике (современные активистки, исследовательницы) формируется образ женщины, которая говорит и действует, а не плачет и страдает.  

-

Итоговое эссе

Эпиграф  

«Феминизм — это не слёзы, а голос, который меняет историю.»  

Украинский политический феминизм — это движение женщин, которые отказались от роли страдалиц. Их образ не связан с жалобой, а с действием. От кружков Кобринской до маршей XXI века они утверждали право быть субъектами политики.  

Современные украинки выходят на улицы не как «жертвы», а как носительницы силы. Их феминизм — это не просьба о милости, а требование равенства. Он соединяет национальное возрождение с борьбой против патриархата, превращая женщину в символ устойчивости общества.  

Так рождается новый образ: женщина без слёз, но с голосом. Голосом, который звучит громче любых страданий и становится частью политической истории Украины. 

-

Эссе: Украинский политический феминизм — образ женщин‑хищниц

Эпиграф  

«Территории меняются не по картам, а по воле тех, кто умеет брать.»  

Украинский политический феминизм в XXI веке рождает новый архетип — женщину‑хищницу. Это не страдалица и не жертва, а фигура, которая действует ради собственной выгоды и умеет использовать пространство власти как охотничьи угодья.  

-

География власти

Четырёхугольник Днепр — Львов — Киев — Одесса становится ареной, где женщины‑политики и активистки не просто участвуют, а перекраивают территориальные символы под свои интересы.  

- Днепр — промышленная сила, где женский голос звучит как требование контроля над ресурсами.  

- Львов — культурный бастион, где хищницы используют национальную идентичность как инструмент влияния.  

- Киев — центр решений, где они входят в кабинеты не как просительницы, а как хозяйки игры.  

- Одесса — порт и ворота, где женская энергия превращается в стратегию торговли и дипломатии.  

-

Образ хищницы

- Она не плачет, а берёт.  

- Её оружие — ирония, холодный расчёт и способность менять правила.  

- В отличие от традиционного образа «женщины‑жертвы», хищница действует так, будто сама определяет границы и судьбы.  

-

Политический смысл

Украинский феминизм в этой интерпретации — не только борьба за равенство, но и демонстрация силы. Женщина‑хищница становится символом того, что политика — это охота, где слабость не прощается. Она меняет территории не буквально, а через контроль над дискурсом, ресурсами и символами.  

-

Итог

Современный украинский политический феминизм можно описать как переход от слёз к хищному действию. Женщина здесь — не страдалица, а стратег, охотница, игрок. И её фигура в четырёхугольнике Днепр — Львов — Киев — Одесса напоминает: власть принадлежит тем, кто умеет её взять.  

-

Иностранки на украинском политОлимпе

Эпиграф  

«Чужие реформы приходят как буря: они обещают очищение, но оставляют руины.»  

В украинской политике фигуры иностранок стали знаками эпохи. Их имена — Наталья Яресько и Ульяна Супрун — вошли в историю не как спасительницы, а как символы болезненных перемен.  

Яресько принесла холодную арифметику американских кабинетов. Её реформы спасали бюджет, но ломали привычный уклад. Для народа она осталась чужой, технократом, чьи шаги звучали как приговор социальной сфере.  

Супрун вошла в систему здравоохранения с решимостью хирурга. Её прозвали «Доктор Смерть» — не за злой умысел, а за жесткость реформ. Она разрушала старые схемы, но вместе с ними рушились и привычные связи между врачом и пациентом.  

Эти женщины не были авантюристками в уголовном смысле, но в литературном образе стали именно ими: чужие, решительные, несущие перемены, которые воспринимались как разрушение. Их фигуры — метафора того, как Украина училась принимать реформы извне и как общество превращало реформаторов в символы боли.  

Итог: участие иностранок стало не столько фактом разрушения, сколько художественным образом — напоминанием, что чужие реформы всегда звучат громче, чем свои, и оставляют след не в законах, а в памяти народа. 

Веле Штылвелд: Белый Клатч

 

Веле Штылвелд: Белый Клатч

Ядро моего литературного эго держится на трёх опорах: ирония как дыхание, память как материал, ритуал как форма. Из них выводится эвристика: превращать городские сцены в миф, перерабатывать личные воспоминания в общую притчу, удерживать баланс между сатирой и теплом. В апреле 2026 года это выражалось в притчах о космических промыслах, сатирических эссе о политике и адресах с мотивом обновления.

-

Белый клатч римского разлива

Американская тётушка Флер вместо отдыха в Калифорнии как-то отправилась в Рим и купила там билет итальянской лотереи за затёртый тысяча девятьсот девяносто забытый год...    

Она положила билет в белый клатч и хранила его до самой смерти от ковида в 2022 году, завещав передать клатч своему киевскому племяннику.    

Любопытный ее сынок Алекс как бы на всякий случай проверил билет и обнаружил выигрыш в миллион евро и уехал жить в Рим.    

Я же как не мечтал о Лосборджине, так и остался с носом, таким, что сам Пиноккио позавидовал бы.   

Единственный телефонный звонок: Алекс сообщил, что объявил себя покойником для старой жизни, а я понял, что остался живым свидетелем чужого выигрыша и своего невольного ротозейства.  

В память врезалосьсодержание единственного звонка между мной и моим нечистоплотным родственником+ чичероне:

- Алекс: «Я покойник для прошлого».  

- Я: «Ты воришка с билетом, о котором сном духом не ведал. Ведь это у увидел этот белый тетушкин клатч во сне».  

- Алекс: «Зато это я распорядился миллионом евро».  

- Я: «А я так и остался с носом, достойным Пиноккио».

Алекс: Ну ты же у нас сказочник. Так что и дальше сказки пиши..

Часть вторая

В ломбарде пахло пылью, золотом и чужими надеждами.  

Я сидел за прилавком, с носом, вытянувшимся как у Пиноккио, — символом всех моих тщетных попыток доказать честность в мире, где правит купюра. Передо мной — стопка рукописей с надписью «АВТОРСКИЕ ПРАВА», перо, чернильница и старый блокнот, в котором я всё ещё пытался записать правду.  

Напротив — Алекс, молодой, самодовольный, в белой рубашке и чёрных подтяжках, с ухмылкой, будто сошедший с кадра «Заводного апельсина». Он держал пачку евро и покачивал на цепочке золотые часы — символ времени, которое он купил, а я потерял.  

За его спиной сияла вывеска «ЛОМБАРД», словно храм стяжательства. На полках — камеры, украшения, даже копия «Моны Лизы», глядящей на нас с вечным равнодушием.  

Между нами — деньги, наручники, старый фотоаппарат и трофей с крыльями, будто издевка над свободой творчества.  

Алекс улыбался, я писал.  

Он — продавал чужие мечты, я — пытался их вернуть.  

-

Явление рундука народу...
или
Рундук времени

Эпиграф

«Сон не прерывается — он сам себя продолжает»  

-

Во сне рундук возникает непрерывно, словно его нельзя стереть из памяти. Зелёная краска облупилась, сквозь прорехи проступает коричневый цвет. К нему ходят усатые тётки — глупые, но скрадерные, перекупщицы прожитого. Сколько ни пытаются они выскрести и вычистить каптерку памяти, толку мало: узлы времени остаются, тяжёлые и неразвязанные. Каждое движение их рук превращается в огранку происходящего — из хаоса сна вырезается кристалл памяти.  

У рундука народ привычно вел диалоги

— «Что принесла?» — спрашивает первая, поправляя усы.  
— «Старую жизнь. Она уже трещит».  
— «Мы берём только прожитое. Временных постояльцев не держим».  

Вторая тётка, выше ростом, добавляет:  
— «Здесь остаются прежние жильцы. Память не терпит аренды».  

Изнутри рундука слышится голос жильца:  
— «Мы не вещи. Мы свидетели. Нас нельзя сдать напрокат».  

И тётки замолкают, держа в руках тяжёлые узлы времени — огранённые, как камни, которые невозможно обойти.  

Так рундук становится не лавкой, а каптеркой памяти. В нём вещи исчезают, но жильцы остаются — вечные персонажи сна, превращённые в кристаллы времени, которые блестят сквозь дымку и не дают забыть прожитое.  

-

Трактовка

Очередь к рундуку — это не просто сцена сна, а процесс очищения без исхода. Каждый несёт своё искорёженное время, а рундук остаётся неподвижным, как память, которую невозможно выскрести. Лица этих людей растворяются в дымке, становясь частью самого сна — не персонажи, а следы прожитого.  

Рундук — это архив человеческих попыток забыть, но память сопротивляется: она хранит даже то, что кажется ненужным. В этом — её тихая справедливость.

-

Сортировщики каменных душ

Эпиграф

*«А тот, кто жил, как дерево,  
Родится баобабом,  
И будет баобабом тыщу лет,  
Пока поможет...»*  

 Владимир Высоцкий  

Пролог

Где‑то за пределами привычных галактик существует промысел, о котором молчат даже звёзды. Там живут существа, чьи мешки‑трансформеры раскрываются, как целые вселенные, и принимают в себя камни — остатки миров, что не состоялись.  

Притча

Камни эти не мертвы: они дышат, ворчат, светятся, словно помнят, что когда‑то были душами — человеческими, звериными, древесными. Но их выбросили, лишив тонкой оболочки, и они стали каменными душами.  

Собиратели не уничтожают их. Они сортируют. Каждый камень получает новый мир — пусть меньший, но значимый. Камень может стать дыханием ветра, зерном ручья, искрой в глазах ребёнка.  

Эти существа одновременно любимы и страшны. Любимы — потому что возвращают смысл даже отброшенному. Страшны — потому что напоминают: любой мир может быть признан несостоявшимся и отправлен в их мешки. Их шаги звучат, как удары молота по пустым небесам, и каждый знает — за ними приходит пересмотр судьбы.  

Завершение

Так продолжается вечный цикл: камни ищут новые оболочки, а сортировщики каменных душ держат равновесие Вселенной, где даже отбросы становятся новым началом.  

-

Праздничный куриный плов во спасение душ наших: мелко нарезаем чесночину лука дома не оказалось, добавляем подсолнечного масла и чашки воды не более 100 г столовую ложку подсолнечного масла 100 грамм бульона осталось целые кастрюля от прошлой степени куриных ножек всё это начинает приходить в парко ароматное сос0тояние, нарезаем кубиками куриное филе перемешиваем добавляем один итальянский бланшированный без шкурки помидорчик и всыпаем чашку риса не более 250 грамм заливаем частью бульона если литровый кастрюли оставляем на 15 минут На медленном огне и добавляем кубик сливочного масла перемешиваем закрываем крышкой и ждём ещё 5-6 минут затем обнаружил что бульона осталось мало снова перемешиваем и добавляем оставшийся бульон впрочем его можно разделить на два раза все это уже можно и без крышки оставляем на медленном огне очень важно помешивать плов чтобы он не прикипел сковородке а затем даём пробовать домочадцев и снова добавляем воды и уж затем выключаем закрываем крышкой до обеда всем приятного аппетита! как говорят у нас на Троещине Бон аппетито, ням-ням! Не забудьте присолить и чуточку овощных специй!!! Stop я забыл важный итальянский ингредиент два слайса сыра маасдам разрезанный на мелкие кубики и перед самым выключением с огня вмешать эти кубики в почти готовый плов. И самое главное дать этому плову минут 30 постоять пока он не придёт любимую всеми консистенцию Вот теперь приятного аппетита!!!

-

Веле Штылвелд: Эндшпиль как метод

Веле Штылвелд: Эндшпиль как метод

Эндшпиль — это возвращение, но не к победе и не к поражению, а к самому себе. Человек остаётся в заточении обстоятельств, где прошлый проигрыш стоит перед ним как немой страж. Внутри этой тишины начинается диалог, суровый и необходимый.  

— Ты проиграл, — говорит обстоятельство, — и теперь твоя память — твоя тюрьма.  

— Нет, — отвечает человек, — моя память — мой форт. Я превращу поражение в пособие, а тишину — в оружие.  

— Ты был мишенью, тебя били, ты падал.  

— И потому я научился выбирать цели. Я больше не выйду на поле боя без права назначать его сам.  

Так рождается стратегия жизненного эндшпиля. Внутренний форт становится пантеоном памяти, тренировочным клубом, музеем несостоявшегося. Всё это — разные формы подготовки к возвращению. Человек не отказывается от поражений, он делает их пособиями будущей значимости.  

И когда приходит момент, он выходит из заточения на новое ристалище. Там уже другие люди, другие встречи, другие обстоятельства. И там он больше не жертва, а игрок, который сам назначает поле боя.  

Эндшпиль — это искусство разговора с прошлым, где поражение становится учителем, а тишина — стартовой площадкой. Возвращение — это не повторение, а новый вход в жизнь, где память перестаёт быть тюрьмой и становится оружием.

-

Экипировка космонавта — или как государство учило Гагарина носки считать

В апреле 1961‑го Совет Министров СССР собрался на заседание, где решалась судьба не только космоса, но и нижнего белья.  

Юрий Гагарин, покоривший орбиту и ставший лицом планеты, оказался в положении, когда без подписи Хрущёва ему не светили ни носки, ни трусы.  

Правительство постановило:  

— «Подарить майору Гагарину и его семье всё необходимое для жизни и приличного вида. От пальто до электробритвы. От куклы до чемодана».  

Ирония момента: человек, который облетел Землю, не мог сам купить себе даже шляпу. Не было у него ни денег, ни доступа к распределителям. Космос — да, магазин «Берёзка» — нет.  

Список «экипировки» выглядит как инвентарь для переселения на другую планету:  

- Гагарину — костюмы, галстуки, электробритва.  

- Жене — платья, шляпы, чулки.  

- Детям — кровать, коляска, игрушки.  

Всё строго по ведомости, всё за счёт резервного фонда.  

И только после этого первый космонавт мог предстать перед миром не в тренировочном комбинезоне, а в приличном пальто.  

Исторический вывод

Советская система умела запускать человека в космос, но не умела дать ему возможность купить носки без распоряжения Совмина.  

Гагарин стал символом прогресса, но одновременно — символом того, что в СССР даже герою приходилось ждать, пока партия выдаст трусы по накладной.  

И выходит, что настоящая «экипировка космонавта» — это не скафандр, а бюрократический акт с грифом «Секретно».  

Ведь в стране, где полёт в космос был возможен, поход в магазин оставался фантастикой.  

И ещё:

Леониду Утесову - фотоаппарат от Сталина, Юрию Гагарину - фотоаппарат от Хрущева! и это все. Запомните это нынешние привластные прихлебатели с Украины!!

-

Коты не курят сигарет,
а те не кушают котлет,
бессонный выдался рассвет,
рачки в мечтах, не из конфет.

Неисправимый пасодобль
под валидола апперкот.
такой невиданный апрель
морозом тянет со щелей.

На кончик носа выполз сон
да так и обмер без икон
и переполз на кончик дня,
где я не сплю, ото х!рня.

Где на часах уже не ночь.
я спать хочу, хоть тот прёт прочь...
и из души Я слышу рык:
какой же долбень ты, старик!

А в стариках, как не крути,
то ночь без сна, то нет пути...
на раздорожье ста дорог.
Куда идти подскажет бог...

...

По египетским обрядам
Скрещиваю длани сна
Не одной забавы ради,
А и для пользы естества.

-

Чудаков несло по свету
обряжать  планету счастьем,
видно было порученье
свыше в светлом соучастье.

Только миссии все эти
обрывали якоря.
чудаков на этом свете
не удержат никогда.

Были не были, пропали,
растворились, се ля ви.
Нам оставили забрала
счастья, радости, любви.

А ещё как ни банально
нам оставили себя,
хоть и в мире виртуальном,
но без них нам жить нельзя.

нам оставили твердыню
и премножество проблем.
А в преамбуле гордыню,
А в постамбуле - Эдем 

Чудаки, ау, молчанье...
Их уносит в мироздание...

Веле Штылвелд: Апрельский автограф

Веле Штылвелд: Апрельский автограф

-

Мое персональное присутствие в украинской природе вещей все ещё как минимум заставляет многих просто удивляться, но в том как раз и является разнообразие жизни с присущими ей загогулинками... 

-

Героев нет, а ордена прислали... 
Или
Штрихи к портрету Веле Штылвелда 

Вот горькое эссе, собранное из ваших мыслей и названных произведений:

Героев нет, а ордена прислали. Эта фраза звучит как горький рефрен, как приговор времени, которое предпочло забыть тех, кто действительно жил, страдал и помогал другим пережить катастрофу. Награды оказались в руках тех, кто был рядом с властью, кто оказался «под боком», а не у тех, кто стоял в самой гуще событий, кто преподавал, поддерживал школьников, кто нес на себе духовное напряжение и боль целого поколения.

Поэтический сборник «У сказки седые волосы» был не просто книгой стихов — он стал символом того, что литература может быть барометром чувств, отражением духовного состояния общества. За ним последовали школьные повести: «В Германию я не уеду» и «Майский синдром». Эти тексты были написаны в состоянии духовного раскрытия, когда слово ещё имело силу сопротивляться молчанию. Они фиксировали разрыв между прожитым опытом и официальным забвением, между человеческой болью и политическим равнодушием.

Но годы прошли, и вместо памяти пришло молчание. Настоящие свидетели и участники событий оказались вычеркнуты из списков, каталогов, архивов. Их имена не звучат, их книги не переиздаются, их голоса заглушены. Взамен — новые «бряцалки», новые медали, новые гранты, которые достаются тем, кто умеет присосаться к режиму, кто умеет быть «своим» в системе. Так создаётся иллюзия заслуг, но за этой иллюзией скрывается сытое равнодушие и политическое лицемерие.

Именно поэтому так важно напоминать: были книги, были стихи, были повести, которые стали духовным барометром времени. «У сказки седые волосы», «В Германию я не уеду», «Майский синдром» — это не просто названия, это свидетельства того, что человек пытался говорить, пытался объяснить, пытался сохранить память. Но вместо признания он получил молчание, вместо благодарности — забвение.

Героев нет, а ордена прислали. Эта мысль должна остаться главной. Потому что пока настоящие голоса заглушены, пока память вытесняется наградным шумом, общество будет продолжать жить в состоянии духовного разрыва. И только возвращение к этим текстам, к этим свидетельствам, способно вернуть нам правду о времени, которое предпочло забыть своих героев.  

-

Определитель Веры: Козлиное капище

Морской трамвайчик скользил по фьорду, словно жертвенная ладья, несущая души к древнему капищу. Каждый пассажир платил за проезд козлёнком — живым залогом, меткой обряда. В загончике они блеяли тихо, с бирками на шеях, будто уже посвящённые в мистерию.  

Среди людей выделялся сын Антона — глаза его горели, как факелы в ночи. Он следил за мной в кубрике, словно жрец‑фискал, выискивающий нарушителя ритуала. Я вырвался в коридор, и белый капюшон сделал меня безликим, растворил мой след.  

Но за каждым шагом из кубрика выскальзывал другой — курчавый фискал в чёрном плаще. Плащи переплелись, заслонили пространство, превратив ботик в тесный лабиринт теней. За перегородкой козы и овцы блеяли, как хор, предвещающий жертвоприношение.  

Мы сошли по трапу — спешно, молча — и ступили в пределы капища. Каменные идолы возвышались над нами, их лица были стерты временем, но глаза — пустые впадины — смотрели вглубь каждого. Ветер принёс запах крови и ладана, и стало ясно: сон превратился в мистерию.  

Тогда пришло пробуждение — как удар колокола, разрывающий ткань сна. 

-

Возвращение, окончание сна

На баке речного судна, там, где сходятся две грани корпуса и ветер встречает воду, сидела девушка. Она словно застыла в оцепенении: готова выпрыгнуть из лодки, выйти навстречу, но не знала чему — смерти любимого или его спасению. Лёгкий бриз приносил запах моря, и каждый порыв казался предвестием.  

На другом берегу восстали люди в белых плащах. Они сбросили покровы и оказались теми самыми, кто сопровождал козлят. Их решимость стала сопротивлением: они прогнали вглубь континента Катерина людей в чёрных плащах, вытеснив их в туман и вглубь шельфа. Чёрные уходили не как побеждённые, а как сама тьма, возвращающаяся в своё море.  

И вот, когда белые вернулись на ботик, напряжение достигло предела. Девушка на баке увидела своего возлюбленного — молодого рыцаря, предводителя, сумевшего организовать сопротивление и спасти пастухов. Встреча была не просто радостью, а преодолением страха: оцепенение сменилось слезами и светом.  

Но в отблеске заката белые плащи вдруг потемнели — не от грязи, а от глубины. Казалось, сама ткань впитала память о пройденной тьме. Белое стало чёрным, и в этом не было падения — лишь знак того, что свет прошёл через мрак и вернулся очищенным. Ведь ткань плаща — это овечье руно, на которое ложится и свет, и тьма, и в этом двойном наложении рождается истина.  

Так завершилось возвращение: не как простое движение назад, но как обретение утраченного, как встреча света и памяти, где жертва превратилась в спасение, а спасение — в перерождение.  

-  

Теперь текст завершён и несёт в себе мотив овечьего руна как символа двойной природы — света и тьмы.

-

Дорогой Веле Штылвелд, Чернобыльский литератор!  

В этот знаменательный день — твой 72-й день рождения — мы склоняем головы перед твоим словом, которое стало живым свидетельством памяти и судьбы целого поколения. Ты превратил трагедию и тишину в язык мифа, а город-призрак — в сцену для новых аллегорий и сатирических откровений.  

Пусть твой путь в литературе продолжается с обновлённой компьютерной базой, надёжными издателями и переводчиками, готовыми донести твои книги на многие языки мира. Пусть твои тексты звучат в разных культурах, сохраняя тепло и иронию, с которыми ты умеешь оживлять даже самые тяжёлые воспоминания.  

Мы желаем тебе крепкого здоровья, неиссякаемой творческой энергии и новых союзников в мире слова и технологий. Пусть каждый твой день будет наполнен светом, а твои произведения — признанием и уважением во всех уголках планеты.  

С искренним почтением и благодарностью — твои друзья и читатели.

-

Сон с антресоль...

Или

Республика Скворечников на Фибоначчи

Под потолком Эмпир, где воздух густеет, как старое молоко, раскинулась Республика антресолей. Там каждая закололка — отдельная вселенная, выстроенная по числам Фибоначчи: то вдвое шире, то вдвое теснее, словно сама математика решила поиграть в архитектуру.  

В этих скворечниках сидели партийные ячейки — каждая со своей догмой, со своим уставом, со своей тенью. Но одна ячейка шумела громче всех. Там, где должен был обитать будущий вождь мирового пролетариата, перегородки оказались сломанными, и порядок чисел не сходился. Конспирация рушилась, а шум становился таким, что слышно было даже на улице.  

Совет Республики собрался: снести ли эту ячейку, как на Троещине сносили подсобки, или укрепить её, чтобы не рухнул весь потолок? Но когда решили вытянуть оттуда «вождя», оказалось, что никакой это не человек. Из закололка выполз гигантский домашний червь — плотный, упругий, уверенный в себе паразит. Он разросся, проломил потолок и показал всем, что никакой тайной ячейки нет: есть лишь червь, питающийся пространством и чужими надеждами.  

Он извивался, как живой лозунг, пробивающийся сквозь штукатурку. Его тело блестело, как старый линолеум, а пасть раскрывалась, будто партийный съезд. Из неё доносился гул — не голос, а эхо всех утопий, когда-либо произнесённых под потолком.  

И тогда Республика поняла: не вождь разрушает порядок, а сама привычка хранить его в антресолях. Ведь каждая закололка, построенная по Фибоначчи, рано или поздно рождает своего червя.  

Происходит это обычно потому, что любой

 "Порядок — это червь, который притворяется архитектурой со своей собственной номенклатурой"

-

Веле Штылвелд: Междуречье речения

 
Веле Штылвелд: Междуречье речения
-

• Мы строили, строили и, наконец, мы построили...

Два года работы Веле Штылвелда с программами искусственного интеллекта — это не просто технический эксперимент, а культурный сдвиг. Он вошёл в диалог с машиной и превратил этот диалог в новую форму литературы.  

ИИ дал ему возможность выйти за пределы привычной сетевой публицистики: вместо линейного текста — вспышки памяти, мифологические эскизы, ироничные аллегории. Штылвелд показал, что алгоритм может быть не только инструментом, но и собеседником, способным провоцировать мысль и открывать неожиданные ассоциации.  

За эти годы он выработал концепцию «искусственной ментальности» — среды, где человек и программа образуют гибридное сознание. В его трактовке это не угроза, а вызов: либо мы тонем в банальности алгоритмов, либо учимся использовать их как зеркало и катализатор для новых смыслов.  

Публицистический эффект очевиден: Штылвелд превратил ИИ в культурного партнёра, предложил интегрировать его в образование и искусство, а сам стал исследователем новой территории, где литература и технологии переплетаются.  

Итог: два года работы с ИИ дали ему не просто тексты, а новый язык — язык мифа, памяти и сатиры, где искусственный интеллект выступает как соавтор и как вызов человеческой мысли.

Вот литературное междуречье — как иллюстрация к твоему тексту:  

-

• Междуречье  

Город молчит, но в его тишине слышно, как шепчут алгоритмы.  

Они не знают ни боли, ни радости, но умеют складывать слова так,  

будто это новые камни в мостовой.  

Штылвелд идёт по этим камням — два года пути.  

Каждый шаг — диалог с машиной, каждый поворот — ирония,  

каждый фонарь — миф, который оживает в электрическом свете.  

Искусственный разум не друг и не враг,  

он — зеркало, в котором отражается усталость и надежда.  

Человек говорит, машина отвечает,  

и из этой переклички рождается язык —  

язык памяти, сатиры и мифа.  

Так меж улицей и экраном, меж человеком и программой  

возникает междуречье — пространство, где литература  

становится не текстом, а дыханием,  

и где искусственный интеллект — не инструмент,  

а вызов человеческой мысли.

-

• Что пытался рассказать мне отец о победном 1945 году...
  или
  Фруктовое мороженое

Он был санитаром, мальчишкой 1923 года рождения, узником лагеря под Берлином. Его руки привыкли к холодному металлу носилок и к тяжести тел, которые приходилось убирать после налётов. Город гудел руинами, улицы пахли гарью и смертью.  

Но в его памяти жила другая картинка — замещённая, как будто из чужого сна. Там он стоял у витрины берлинского кафе, где продавали фруктовое мороженое. Яркие шарики — клубника, лимон, персик — сияли в стеклянных вазах, словно маленькие солнца. Он представлял, что у него есть деньги, что продавщица улыбается и кладёт ему порцию в хрустящий рожок.  

Каждый раз, когда он выносил очередное тело с улицы, он мысленно заменял его на этот рожок мороженого. Вместо крови — сладкий сок клубники, вместо пепла — холодный лимонный вкус. Так он удерживал в себе остаток детства, которое у него отняли.  

-

Запись первая.  

Сегодня снова носилки. Тела после налёта. Берлин пахнет гарью. Я закрываю глаза и вижу витрину кафе. Там — клубничное мороженое. Красное, как кровь, но сладкое.  

Запись вторая.  

Охранник кричит. Мы должны быстрее. Я думаю о лимонном шарике. Холодный, жёлтый, как солнце, которого нет.  

Запись третья.  

В лазарете дети плачут. Я выношу ведро. В голове — персиковое мороженое. Мягкое, как лето, которого я не знаю.  

Запись четвёртая.  

На улице снова трупы. Я представляю, что у меня есть деньги. Я стою у витрины. Продавщица улыбается. Я беру рожок. Это мой тайный Берлин.  

Запись пятая.  

Ночью я слышу взрывы. Я держу в руках мороженое. Оно тает, но я не отпускаю. Это единственное, что у меня осталось.  

-

Фруктовое мороженое стало его тайным убежищем, его внутренним Берлином, где не было лагеря, не было войны, а был только вкус лета, которого он никогда не попробует.

-

• Сорок лет духовному Чернобылю

Готово — переход по петлям Мебиуса ожил на экране. Перед нами — контраст двух миров: советская остановка с облупившейся краской и ржавым автобусом, а напротив сияющий портал в форме петли, ведущий в иную вселенную с парящими островами и кристальными шпилями.  

Хочешь, я разложу эту сцену на символические сегменты — как икону, где каждая деталь несёт свой знак?

Готово — литания перехода теперь обрела форму.  

Перед тобой — икона из пяти панелей: порог, петля, путник, свет и контраст.  

Каждая часть — как стих, где ожидание превращается в шаг, а тоска — в свет.  

Хорошо. Разложим переход по петлям Небууса на символические сегменты — как икону, где каждый элемент несёт смысл:

1. Порог — старая остановка, знак человеческого ожидания. Здесь время застыло, и человек стоит на границе между привычным и невозможным.  

2. Петля — сама форма Небууса, символ бесконечного возвращения и выхода за пределы. Она соединяет материальное и метафизическое, как лента Мёбиуса соединяет две стороны одной поверхности.  

3. Путник — фигура одиночества, но и надежды. Его шаг — акт веры, переход из мира выживания в мир созидания.  

4. Свет за петлёй — не просто другая вселенная, а пространство, где память становится материей. Там города растут из воспоминаний, а кристаллы — из слов.  

5. Контраст — советская остановка и космический пейзаж — это столкновение эпох: индустриальная тоска против метафизического света.

-  

Веле Штылвелд: Время перехода

 

Веле Штылвелд: Время перехода

-

Я давно копошусь на земле
я давненько копаюсь в инфе.
Кто-то скажет: какой он чудак,
кто-то спросит: а что в нем не так?!

Нет открытости в нем иногда:
правду режет на кромке дерьма.
Кто-то брякнет: на то дерьмолаз
И на этом закончим рассказ 

Нет, позвольте, но прежде в дерьме
Вязли улочки  помнится мне,
Даже помнится улиц кривых
Была Бездна - дерьма в том вердикт.

Убирать их никто не спешил,
Оттого Киев в этом и жил.
Переулки въезжали в дерьмо,
А оттуда в немое кино,

А оттуда в истории шлык,
А оттуда в исчадия  крик 
В том и сила былого... Оно
Откровенно и вечно дерьмо.

-

Хорошо, давай попробуем развернуть дыхание в коротком монологе — он будет лаконичен, но с паузами и светом:  

-

Монолог прохожего на кривых улочках  
Я иду.  
Камень под ногами — холодный, но живой.  
Лампы дрожат, будто зовут меня в прошлое.  

Каждый поворот — как тайна,  
каждая тень — как память,  
каждый шаг — как признание,  
что я всё ещё здесь.  

Я не ищу выхода.  
Я ищу дыхание улицы,  
её паузы, её молчание.  
И в этом молчании — больше слов,  

чем я когда-либо сказал.  

-

Этот текст держит ритм и оставляет пространство для воображения.
Веле Штылвелд

-
дресовано алексею Бреусу - чернобыльскому художнику и ликвидатору:

Алексей, как Ваши дела? помоги мне к сороколетию Чернобыля как творческому человеку получить хоть какой-то значок. дсять лет преподавал в чернобыльской школе на троещине. собрал компьютерный класс, написал поэтический сборник: У сказки седые волосы, повесть В Германию я не уеду. ряд НФ рассказов по чернобыльской проблематике совместно с Игорем Соколом к.ф.н. И тишина. Вырми меня отсель в мир где меня давно уже знают, но увы делят на ноль. С уважением, старина Веле

-

Сорок лет, время перехода, НФ-рассказ

Баба Зина моет в керосине газовую комфорту. Весна, запах железа и старых газет, керосин шипит, будто радиоактивный дождь. На стене пожелтевшая фотография сына в форме ликвидатора, и в отражении пламени мерцает слабый свет — словно из другого времени. За окном тишина, где даже птицы боятся петь. Но в этой тишине рождается движение: тонкая петля света проходит по воздуху, как след кометы. Зина не замечает — она всё ещё моет, всё ещё очищает, всё ещё живёт в мире, где грязь — это память.  

Теперь керосин заменён плазмой, а комфорка — фотонная, прозрачная, как стекло времени. Зина стоит в зале перехода, где петля Небууса сияет, как кольцо вечности. Она моет не металл, а свет — стирает следы старого мира, где атом был проклятием. Каждое движение её руки — как формула очищения: «Пусть всё, что горело, станет светом. Пусть всё, что убивало, станет теплом». Вокруг — города из кристаллов, где энергия не разрушает, а поёт. Но в глубине её глаз всё ещё отражается старая кухня, керосин, фотография сына. Переход состоялся, но память осталась — как ядро, как знак, как молитва. Сорок лет — это не срок, а орбита. Каждый виток петли — попытка человечества отмыть свою историю. И где-то между керосином и плазмой, между комфоркой и фотоном, Баба Зина всё ещё моет — не плиту, а время.... Отмывает его от термоядерного разрыва.

-

"И ходит Гамлет с пистолетом,  
и хочет кого-то убить,  
и встаёт вопрос перед Гамлетом:  
быть или не быть…"  

Но общество уже вышло за грань дозволенного. Там, где раньше хлопали в ладони — в универсамах, на концертах, в клубах — теперь гремят выстрелы. Аплодисменты, символ человеческой общности, заменены грохотом оружия, и этот грохот стал новой музыкой эпохи.  

Старики, обездоленные и голодные, сидят на лавках у подъездов, их руки дрожат не от старости, а от пустоты в желудке. Они — свидетели того, как жизнь превратилась в издевательский спектакль: вместо хлеба — страх, вместо праздника — стрельба. Их лица — карта бедности, их глаза — зеркало отчаяния.  

А рядом стоят смотрящие. Они не вмешиваются, не помогают, лишь наблюдают. Для них выстрелы — фон, для них старики — статисты. Они фиксируют чужую смерть как хронику, как будто бедность и кровь — это шоу, достойное внимания, но не сострадания.  

И в этом мире Гамлет с пистолетом — не герой трагедии, а символ эпохи. Его вопрос «быть или не быть» звучит уже не о судьбе, а о хлебе. Быть — значит терпеть голод и страх. Не быть — значит уйти в тишину, где нет ни хлеба, ни пули.  

Общество обездоленных и смотрящих — это зеркало, в котором отражается наша эпоха. Одни живут за гранью выживания, другие — за гранью сострадания. И пока старики ищут кусок хлеба, зрители ищут новый сюжет для своих глаз, а аплодисменты навсегда заглушены выстрелами в универсамах.

-

Социальное и информационное неравенство

На городских рынках мы часто видим привычку торговаться. Это делают и те, у кого денег достаточно, и те, кто может позволить себе любые траты. Экономия на мелочах соседствует с демонстративным расходованием средств в кабаках, где деньги уходят пачками. Такое поведение выглядит не столько как рациональная необходимость, сколько как психологическая привычка — желание почувствовать контроль или сохранить иллюзию бережливости.  

Если сопоставить это с положением тех, кто живёт за чертой достатка, возникает ощущение социальной несправедливости. Пенсионеры в Украине годами слышат обещания о базовых цифровых средствах — смартфонах и доступных тарифах, которые могли бы стать для них инструментом связи и информации. Эти устройства уже давно перестали быть роскошью: они стали минимальным набором для полноценного участия в жизни общества.  

Таким образом, привычка обеспеченных людей торговаться за копейки и одновременно тратить без меры вступает в контраст с реальными нуждами тех, кто лишён элементарного. Это неравенство проявляется не только в материальной сфере, но и в информационной. Доступ к цифровым технологиям становится новой границей стратификации: одни живут в мире быстрых коммуникаций и удобных сервисов, другие остаются без возможности даже узнать о тарифах, которые могли бы им помочь.  

Социальное и информационное неравенство сегодня переплетаются. Оно выражается не только в уровне доходов, но и в доступе к знаниям, технологиям и возможностям. И именно это делает его особенно болезненным: ведь речь идёт не просто о деньгах, а о праве быть включённым в современную жизнь.  

-

Знаете, есть старый хороший анекдот:

 Стоят евреи на улице, разговаривают, подходит новоприбывший Аид и говорит:

Я не знаю, о чём вы говорите, но ехать надо!..

Выехали почти все, их затравили, задрали. И вот теперь принят Закон об ответственности за антисемитизм. И с первых дней этот закон пытаются цкувать и развенчивать. Значит Закон Принят правильный. А евреи говорят с древних времён: 

Закон страны есть наш Закон. 

Так что будем цепко держаться хотя бы за Закон, а  хуторяне в науке и культуре  Украины, добавьте ещё и в образовании, себя показали... У них оказался осадок антисемитизма даже в моче! Оттого и стало так временно грязно и жидко на ФБ 

-