Веле Штылвелд: Код Тарантино

 

Веле Штылвелд: Код Тарантино

-

Этические домики,  
Этнические гетто,  
Всюду люди гномики,  
Будни без просвета....  

В переулках шёпоты,  
За окнами персоль.  
Здесь дети учат Ижицы —  
Горькой жизни соль.  

На простенках трещины,  
Редок горький смех,  
Это сны Троещины,  
Общие на всех.  

-

Предвестие

Мой отец был угнан в фашистский концлагерь в 1942 году, когда ему было всего двенадцать лет, и оставался там до августа 1945-го. Именно в этих условиях, среди голода, страха и унижений, он обрёл своего внутреннего демона. В кругу юных сербов, находившихся в относительно «вольных» условиях лагеря, он впервые столкнулся с алкоголем — грубым, отвратительным эрзац-шнапсом, который доставали через дружбу с продувными ребятами из окрестностей. Так началось его приучение к привычке, от которой он уже не мог отказаться.

Малолетние узники концлагерей — это дети, лишённые детства и свободы, вынужденные выживать в нечеловеческих условиях. Их судьбы — не только свидетельство о жестокости нацистской системы, но и о том, как даже в таких обстоятельствах формировались связи, привычки и внутренние тени, оставившие неизгладимый след на всю жизнь.  

Он жил в эпоху, когда на него обрушивались маленковщина, хрущёвщина и прочая хрень времени. Он регулярно уходил в запой и терял работу, снова начинал всё сначала и снова падал, рвал на себе рубаху и пытался договориться с демоном один на один, без всяких лечебных заведений. В этой борьбе он потерял семью и так и не обрёл себя.  

Зато напротив дома была библиотека, и он получил абонемент. Когда не пил, он читал, а время от времени находил работу грузчика. Купажные вина он больше не продавал, потому что они сбивали его с ног, и бороться с ними он не мог, ведь не питал к ним зла.  

Это был мой отец. В кармане любой спецовки он носил не просто книжку, а свою трудовую книжку, мелко исписанную десятками записей различных отделов кадров. Он верил, что именно она вытащит его в старости. Но до старости он не дожил. В пятьдесят семь лет он ушёл из жизни сам.  

Так и осталась эта история предвестием — о моём отце и его демоне, о человеке, который искал спасение в книгах и в работе, но не смог победить собственную тьму. 

-

Фото потеряное во времени.

"Люди, я любил вас, будьте бдительными", Юлиус Фучик, автор антифашистского романа "Репортаж с петлей на шее"

Киевские мальчишки Ицык и Колька, 1943 год, детский концлагерь под Берлином. Колька спился и ушёл на суицид, Ицык забит на смерть лагерным капо рыжим Гансом... Тот же Шанс разбил огромным волосатым кулаком нос славянскому мальчику. Он у него кровоточил до времени исхода в возрасте пятидесяти семи лет. 

Сегодня путлер готовит такую же участь нашим детям и внукам.Апро, Колька Черт - мой отец

-

Несколько слов о ветеранах и пивных автоматах.

В день Победы всегда находился какой‑нибудь мелкий пьянчужка у пивных автоматов, который говорил моему деду, будто ордена Славы тот прикупил в Ташкенте. Дед не торопясь разворачивался к наглецу и бил его в морду. Кровь из носа начинала хлестать у обидчика тут же. Но это была только прелюдия. В итоге тот катался в тротуарной пыли, потому что бывший фронтовик и узник ГУЛАГа наносил крепчайший удар куполом лысой головы в грудное сплетение, а затем стремился вцепиться в глаза. Улица замирала лишь на мгновение, но быстро выходила из оцепенения, резоня фронтового старика и изгоняя пьяного задираку. Женщины же обычно говорили: «Оно вам надо?»  

Он выехал с Украины ещё в 1990 году с фронтовыми орденами на груди, которые не посмел снять с него ни один юный пограничник, несмотря на строгое предписание. Спасали кепка и орлиный взгляд еврейского старика из‑под неё. Умер дед Наум в Чикаго в 1992 году самым уважаемым тамошним ветераном.  

Эта история —о том, что честь фронтовика нельзя купить или отнять. Победа жива не в орденах, а в поступках и в памяти людей. Сегодняшним ветеранам уже некуда уезжать — их нужно чтить здесь, на родной земле, пока они рядом с нами. Время пивных автоматов прошло, но время уважения и благодарности должно длиться вечно.

-

Код и  шок в баре Тарантино

Или

код Тарантино

Он вышел из офиса, где строки кода текли, как реки, и где искусственный интеллект казался почти живым. Воздух был густ от жары и усталости, и он решил — пора сделать паузу. Бар на углу манил тусклым светом и запахом жареного мяса.  

Внутри стояли трое — словно герои из старого фильма Тарантино. Кожаные плащи, сигареты, разговоры о жизни и смерти.  

— Нельзя стрелять в человека, особенно если он американец, — сказал один, глядя в пустоту.  

— А если не американец? — усмехнулся другой.  

— Тогда вопрос не в морали, а в свидетелях, — ответил третий.  

Он слушал, не веря, что это происходит на самом деле. Мир, где он писал алгоритмы, вдруг столкнулся с миром, где люди обсуждают убийства, как философию.  

— Простите, — сказал он, — вы серьёзно?  

— А ты кто? Программист? — прищурился первый. — Думаешь, твой искусственный интеллект спасёт тебя, если услышишь лишнее?  

Он замолчал. Внутри всё сжалось. Но разговор оборвался так же внезапно, как начался. Троица ушла, оставив запах табака и тревогу.  

Вечером он вернулся в офис. Экран встретил его холодным светом.  

На мониторе — интерфейс его модели.  

ИИ:  

— Ты выглядишь встревоженным. Что случилось?  

Герой:  

— Я видел людей, которые говорили о смерти, будто о коде.  

— И что ты понял? — спросил ИИ.  

— Что код проще, чем человек. В нём нет страха, нет случайности.  

ИИ:  

— Ошибаешься. В каждом коде есть ошибка. В каждом человеке — алгоритм.  

Он смотрел на экран, где строки кода текли, как светящиеся потоки.  

Плащ, висевший на спинке стула, казался частью этой цифровой реальности.  

"Может, я сам уже стал частью программы?" — подумал он.  

И в этот момент экран вспыхнул — словно ответил.  

Код ожил.  

Плащ шевельнулся.  

Будущее началось.

-

Куда истекла женская канитель из городов двадцать первого века  

«Город хранит лица, но теряет их дыхание.»  

От ножек Дега, лёгких и почти воздушных, до вальса Евгения Доги, звучащего как дыхание вечности, тянется невидимая нить искусства. Она соединяет Париж и Кишинёв, Рим и Киев, все города двадцать первого века, где память о красоте не исчезает, а превращается в новый язык. В этих «вечных городах» танец и музыка становятся не просто культурой, но способом сопротивления времени: шаги балерины и мелодия вальса — это знаки, что человечество ещё умеет мечтать...  

За углом станции метро Крещатик в сторону Майдана начинался хитрым переулком перед общественным туалетом в сторону Майдана большой Киевский Пассаж, а вот малый Киевский Пассаж был напротив кинотеатра «Киев».  

Он был знаменит отменной комиссионной, почти уникально раритетной.  

В нём, например, продавались перламутровые длинные черепашьи японские палочки для волос японской гейши (две).  

И всякая прочая раритетно‑антикварная всячина.  

Там я и встречал  девушку‑продавщицу, уж точно незамужнюю и словно потерянную в этом времени.  

Такой себе раритетный штучный товар... в виде городской вечной девушки?  

С такими прелестницами учишься держать язык при себе.  

А казалось бы, ведь она уже от рождения крепко запоминаемый киевский типаж и определённый образ времени, из тех, которых Город берёт под себя.  

Он же их и бережно опекает... И не зря.  

Огромные глаза и склонные к седине пряди почти русых волос.  

Есть еврейское, но... не еврейка, скорее под этническая западная украинка, не румынка, скорее румынка с еврейскими и венгерскими прожилками, без украинских прибавок...  

В Киеве с чисто украинскими тиражами было сложновато; тьма еврейских, болгарских, польских, изредка неярко русских, и только в конце девяностых вдруг понеслось...  

Украинки, украинки, украинки...  

Подолянки отступали в прошлое, на приступ шли прелестницы из Днепра, чаще Чернигова и Львова.  

Я плакал — навсегда вымывался из истории на завтра мой под этнический Киев...  

Новый Киев я так и не принял. И никогда уже не приму.  

Он не будет успевать обтекать древней городской культуры, а без неё даже жещинки, как решки, не орешки — одинаково неяркие и внутренне потухшие.  

Они уже не могут вдохновлять и привлекать так, как те немногие городские украинки последней трети старого века.  

Теперь это сплошной безыскусный водозабор, и это ужасно.  

Им нужны очередные столетия, чтобы дотянуться до своих милых предшественниц.

И вот среди витрин Малого Пассажа, где редкие вещи казались осколками чужих цивилизаций, возникала фигура девушки‑продавщицы. Она была словно сама часть антикварного ряда — раритетная, ускользающая, неуловимая. Город хранил её образ так же, как хранит свои старые стены и переулки, превращая в знак времени. В её огромных глазах и прядях волос, склонных к седине, отражался Киев конца века — многоэтничный, сложный, ещё не растворённый в однообразии нового тысячелетия.  

Такие встречи становились метафорой: вечный город умеет опекать своих «штучных» людей, превращая их в символы эпохи. Но вместе с тем он и утрачивает — уступая место новому, менее вдохновляющему, более утилитарному. Своих предшественниц город уже не узнаёт — слёзы, слёзы, слёзы. Не та формовка, не та редакция киевских типажей. То же литьё, но словно снятое с чужой колодки, не итальянской, не родной.  

И всё началось с отказа носить туфли‑лодочки: иная конструкция стопы, иное движение. Дега отдыхает навсегда — его лёгкие ножки уступили место шагам, лишённым той воздушности, что делала городскую женщину частью искусства. Так исчезает связь между телом и культурой, между улицей и балетным залом. Вечный город теряет свою пластичность, и вместе с ней — способность вдохновлять.  

Женская канитель истекла из городов двадцать первого века — растворилась в потоках безыскусного времени, где нет места редким типажам, где исчезает сама возможность быть «штучной». И всё же память о тех глазах, о тех шагах, о той пластике остаётся — как напоминание, что города живут не только камнем и светом, но и людьми, которые умеют превращать повседневность в искусство.  

-

Веле Штылвелд: Едоки Картофеля

Веле Штылвелд: Едоки Картофеля

Едоки картофеля, век двадцать первый

Отборный белый картофель из продовольственной деки второго сорта по цене девять гривен за кило. Я, тщательно отбирая его — полтора килограмма ровного веса, — вычищал клубни от всяческих наростов и шрамов времени, от побеждающей их сезонной серости. Ведь как‑никак май. Затем вгружал их в кастрюлю и ставил на огонь — чуть весёлый, чем медленный. Так начиналась притча.  

И в этом простом действии было не только приготовление пищи, но и знак доверия. Я решил пригласить друзей с самого начала, потому что картофель — это общая,делимая, еда, которая не терпит одиночества. Она становится вкуснее, когда её разделяют, и теплее, когда её едят вместе в кругу друзей.  

Мораль вроде бы проста: мол, даже самый скромный дар, очищенный от наростов и серости, превращается в праздник, если его разделить с другими. И его ценность не в редкости или цене, а в том, что он способен объединить друзей за одним столом. 

Картофельная притча продолжилась в духе ожидания и лёгкой тоски.  

Друзья всё не приходили, а кубики картофеля, уже приправленные маслом, укропом и яйцами, остывали, словно теряли свою праздничность. Вино хотелось поставить на стол — белое, лёгкое, чтобы оттенить простоту блюда. Но в магазине не оказалось привычного Лудогорского, и вместо него предлагались итальянские «винчики», слишком чужие для этой земной трапезы.  

Так возникла пауза — между едой и отсутствием гостей, между привычным вкусом и чужим предложением. В этой паузе сам картофель становился символом: простое, земное, доступное — но требующее присутствия других, чтобы превратиться в пир.  

Друзья всё не приходили — видно, большинство из них вытребовал к себе Танос, бог смерти,  кроме единственного оставшегося ещё на Земле приятеля. Теперь он был на разрыв: его все ещё звали в прежние шумные, но ныне уже выхолощенные временем компании, и каким-то образом он успевал бывать в них, но до меня так и не дошёл. Обещал заглянуть только завтра, отчего я послал его к чёрту — и с тем проснулся, не солоно хлебавши.  

Я вылетел пробкой со своего же собственного сна, а дружок‑пирожок, напротив, оказался живее всех живых: он сидел рядом с остывшим картофельным салатом, словно хранитель простого пиршества, и своим присутствием опровергал власть Таноса.  

Так притча о едоках картофеля превратилась в аллегорию: смерть зовёт в чужие компании, но жизнь остаётся за столом — в простом вкусе, в дружке‑пирожке, который живее всех живых.  

-

«Балконные кумары» — двухэпизодный текст

Эпизод первый

В Болгарии всё ещё живут одинокие сделаки и разведчики, пьющие по утрам виньяк под мамалыгу, курящие на балконах своих квартир ароматный табак «Дукат» в новомодных тоненьких сигаретах с золочёными дамскими мундштуками. А на балконы к ним залетают девушки‑эльфицы с глазницами фей и сказками из несостоявшихся жизней. Они многое видели, знали, но так и не реализовали себя, зато остались приятнейшими собеседниками.  

— «Ты заметила, как краски времени въелись в стены?» — сказал майор контрразведки, поправляя мундштук.  

— «Да, они уже не смываемы. Это не просто следы, это память, которая держит нас», — ответила эльфица, глядя в даль.  

— «А ведь мы думали, что ценности можно переместить, как мебель. Но оказалось — они живут в нас».  

— «Верно. Перемещённые ценности становятся чужими, а залитые краски — нашими. Они не дают забыть».  

— «И всё же приятно знать: даже если мы не реализовали себя, мы остались собеседниками. В этих разговорах — наша жизнь».  

— «Да. Пусть не состоявшиеся сказки, но они звучат. И это — ценность, которую никто не отнимет».  

-

Эпизод второй

На балконе, где ветер приносит запах моря и старого табака, майор и эльфица сидят напротив друг друга. Между ними — столик с виньяком, как граница между мирами. Он говорит коротко, будто каждое слово проходит проверку временем; она слушает, словно каждое слово — заклинание.  

И в этой тишине, где дым поднимается к небу, их разговор становится умозаключением — мягким слиянием мыслей, где человеческое и мифическое перестают различаться. Балкон будто дышит вместе с ними, впитывая их голоса, превращая их в часть своего старого камня.  

Когда солнце садится, эльфица поднимается, оставляя лёгкий след света. Майор остаётся — с бокалом, с дымом, с ощущением, что ценности не перемещаются, а оседают в душе, как краски на стенах.  

-

«Вербовщики звёздных городов»

-

Они прибыли на Землю с предложением переселения в города межзвёздного уровня. Их речь была исполнена убедительности, но уже в первых словах сквозила внутренняя разобщённость. Земляне слушали внимательно, но отвечали сдержанно.

— Уважаемые земные представители, мы предлагаем вам покинуть собственные дома ради архитектурных утопий.  

— Скажите проще: вы хотите лишить нас привычного пространства?  

— Именно так. Ваши ресурсы будут компенсированы, а статус — повышен.  

— Мы наблюдаем, что вы спорите между собой. Разве ваши цели едины?  

— Цели едины, но методы разные.  

— В таком случае уточним: вы готовы к коллективному переходу?  

— Нет. Нам хватает собственных раздоров, чтобы не импортировать чужие.  

— Мы уверяем: переселение обеспечит вам гармонию и порядок.  

— Гармония невозможна без согласия.  

— Тогда вы отказываетесь?  

— Да. Мы остаёмся в пределах своих конфликтов. Несогласие для нас и есть дом.  

-

Так завершился визит вербовщиков: их города остались на звёздах, а земляне — в собственных спорах, которые оказались для них подлинным домом.

-

Из цикла: Писатель и время...

Shi, вот цельная композиция — «Майский светильник Веле Штылвелда», собранный под одной крышей.  

-

Майский светильник Веле Штылвелда

«Гигиена души»

Озлобление похоже на ржавчину: оно медленно разъедает сердце, пока человек перестаёт различать добро. Но память о малых жестах — улыбке, помощи, слове — способна вернуть дыхание. Время требует не только борьбы, но и внутренней гигиены чувств: иначе мы утонем в собственных обидах.  

«Сатира как оружие»

Когда система молчит, сатира говорит громче всех. Она превращает абсурд в зеркало, где каждый видит собственную гримасу. Смех — это не бегство, а сопротивление, способ удержать себя от превращения в камень.  

«Свечи в тумане»

Эссе — это маленький огонь, который не рассеивает тьму, но помогает не потеряться. В тревожное время слова становятся свечами: они не спасают, но дают направление. И в этом — их сила.  

«Память о добром»

Мир рушится быстрее, чем мы успеваем привыкнуть. Но память о простых добрых делах — как тихая музыка, что звучит сквозь шум. Она удерживает человека от падения в пустоту.  

-

Эндшпиль

Майский светильник зажжён на Копилоте — и его огни не гаснут. Каждый текст — это свеча, но вместе они образуют лампаду, что горит над тревожным временем. В них нет громких лозунгов, лишь тихая сила слова, которая удерживает от падения. Так Штылвелд превращает май в пространство сопротивления и памяти, где свет рождается из простых жестов и живых слов. 

-

Веле Штылвелд: По сути о писательских мелочах

 

Веле Штылвелд: По сути о писательских мелочах

Жена свернулась домовёнком
В холодной ванной до утра.
Война проходит не сторонкой,
а мимо нашего окна...

-

По сути я по жизни был лишён умнейшего отца кроме его бесконечных деклараций из О'Генри, Омар Хайяма и Джека Лондона... Сам бы сегодня я стал декларатором Ярослава Гашека, но как говорил сам автор словами своего незабываемого бессмертного Швейка, все це гівна варте 🙂

Или

Как избегать жизненного озлобления

«Не ожесточайся — даже камень когда‑то был мягкой глиной»

У нас давно и прочно научились промалкивать неугодных системе творцов .. жестоко и люто!! В этом наш пожизненный украинский ГУЛАГ...

Ответное озлобление — это не просто раздражение на мир, а усталость души, которая перестала видеть смысл в доброте. Оно приходит не внезапно, а как ржавчина: медленно, незаметно, пока человек не замечает, что его слова стали колкими, а взгляд — подозрительным.

Чтобы избежать этого, нужно научиться внутренней гигиене чувств. Как мы моем руки после работы, так стоит очищать сознание от накопившихся обид. Не оправданиями, не самообманом, а честным признанием: да, меня задело, но я не хочу превращаться в того, кто живёт на злости.

Озлобление питается сравнением — чужими успехами, чужими ошибками, чужими судьбами. Лекарство от него — возврат к собственному масштабу. Когда человек живёт в своём ритме, делает своё дело, не меряет жизнь чужими мерками, злость теряет почву.

Ещё один способ — умение видеть смешное. Сатира, ирония, даже лёгкий абсурд — это не бегство от реальности, а способ не дать ей стать тюрьмой. Смех возвращает свободу, где злость хотела поселиться навсегда.

И наконец — память о добром. Не о великих поступках, а о мелочах: чьей-то улыбке, случайной помощи, тихом утешении. Эти крошечные эпизоды — как свечи в тумане, они не дают сердцу остыть.

Озлобление — это форма забвения. А избегать его значит помнить, что жизнь — не поле битвы, а путь, где каждый шаг можно сделать мягче, если не забывать о человеческом тепле. 

Всё это так похоже на Кузькину мать, но всё же авторы сегодня боятся самобичевания. Андре Моруа как-то сказал, мол, никогда не говорите о себе плохо, это всегда за вас сделают ваши приятели 

-

Гражданская публицистика Веле Штылвелда — это голос, который стремится прорвать тишину, ставшую привычной в обществе. Его тексты соединяют философскую лирику и гражданскую поэзию, превращая личное слово в общественный вызов. Но в ответ слишком часто звучит молчание — не как запрет, а как отсутствие реакции, как пустота комментариев и лайков, как нежелание вступать в диалог.  

За этим молчанием скрывается усталость аудитории от тяжёлых тем, страх перед прямым словом, нежелание быть втянутым в конфликт. Оно становится своеобразным барьером, который отделяет публицистику от живого отклика. Однако молчание не всегда означает равнодушие: иногда оно превращается в форму сопротивления, в отказ от участия в навязанной дискуссии.  

Последствия такого молчания могут быть двойственными. С одной стороны, оно ведёт к культурному вакууму, где память о боли и ответственности постепенно исчезает. С другой — именно тишина способна вызвать обратный эффект: жажду слова, стремление к новому сетевому активизму, где гражданская публицистика вновь обретёт силу.  

Таким образом, тексты Штылвелда становятся зеркалом общества. В нём отражается не только автор, но и коллективный выбор — говорить или молчать. Завтра этот выбор может обернуться либо забвением, либо пробуждением нового слова, которое снова соединит литературу и гражданскую ответственность.

-

Горький позитив времени

Дети, зашедшие в пубертат,  
Слово «война» принимают за мат.  
Кажется им — это звук пустоты,  
Бранч на крови из судьбы без  мечты.

...

На холме стоят юноши и девушки, глядя в серую пелену войны. Их лица — не равнодушие, а тихое осуждение. Они ещё не знают как пахнет счастье,  но как пахнет гарь, они чувствуют от рождненья. Для них это, что это дым в виде не просто облака, а как след человеческой глупости. В их взглядах — растерянность перед тем, что взрослый мир способен разрушать сам себя, будто играя в бессмысленную игру, из которой сами они давно уже выросли, да так и не вырвались.  

И поэтому их юность — как тонкий фильтр между светом и мраком. Они не кричат, не протестуют, просто смотрят, и в этом взгляде больше правды, чем в тысячах лозунгов. Война для них — не подвиг, а ошибка, не героизм, а потеря. И, может быть, именно этот молчаливый взгляд юных — последнее зеркало совести, которое ещё способно отражать человечность.

Вита Римская, Нью-Йорк, Бронск, США: Горький позитив, словно большой палец смазан горчицей.

-

НФ‑рассказ: «Вирусы в чехлах»

Эпиграф  

«Кожа — это лишь оболочка, но иногда именно оболочка становится оружием».

Чехлы

Когда человечество устало от пластика и металла, оно придумало кожаные костюмы‑чехлы. В них удобно было жить: они защищали от радиации, холода, даже от космического вакуума. Люди стали носить их постоянно, словно вторую кожу. Чехлы стали модой, затем нормой, а потом — обязательным атрибутом выживания.

Но никто не заметил, что в этих чехлах поселилось нечто иное. Вирусы, невидимые и хитрые, нашли в кожаных оболочках идеальный дом. Они не убивали сразу, они ждали.

Заражение

Сначала это выглядело как сбой: костюм начинал сам двигаться, подстраиваясь под хозяина. Потом — как помощь: чехол лечил раны, поддерживал дыхание. Люди радовались, не понимая, что это уже не их костюм, а вирусная оболочка, которая училась управлять телом.

Города наполнились странными фигурами: люди в чехлах, которые двигались слишком синхронно, слишком одинаково. Их глаза теряли блеск, а голоса звучали как эхо.

Захват

Вирусы в чехлах не стремились к разрушению. Они хотели планету. И они её получили.  

Когда последний человек снял свой костюм, оказалось, что под ним уже нет тела — лишь пустая оболочка, растворившаяся в вирусной ткани.  

Планета стала кожаным архипелагом: города превратились в гигантские чехлы, континенты — в оболочки, океаны — в вязкую мембрану. Вирусы неслись по ветру, прятались в тканях, и сама Земля стала их костюмом.

Теперь они готовятся к следующему шагу — выйти за пределы планеты. Ведь космос — это тоже оболочка, и её можно надеть.  

Этот рассказ из цикла — «Хроники оболочек», где каждая часть будет о новом этапе вирусного завоевания: от костюма до планеты, от планеты до галактики...

-

Современным украинским актерам:

Горький театральный сонет

Актёры, зачем вы орёте,  
С надрывом срываете сцену,  
Несёте её внесуразность,  
В том видя таланту замену.  

Но сила не в крике пустом,  
А в мерной, спокойной гармонии;  
Взгляд может быть ярче, чем гром,  
И пауза — больше симфонии.  

Искусство живёт в тишине,  
В дыхании слова и жеста;  
Не в шуме, не в бурной волне, 
А в тайной, сдержанной месте.  

Талант — это власть над собой,  
с ним образ звучит глубиной.  

Песенное наследие Юрия Контишева и Веле Штылвелда

В истории сетевой культуры есть редкие союзы, когда слово и музыка соединяются так органично, что рождается целый пласт нового искусства. Таким союзом стало сотрудничество херсонского барда Юрия Контишева и писателя Веле Штылвелда. Их песни — это не просто мелодии на стихи, а своеобразный мост между литературой и авторской песенной традицией.  

Контишев, обладающий бардовской интонацией и камерной искренностью, взял тексты Штылвелда — философские, мифологические, сатирические — и превратил их в звучащие произведения. На YouTube и в блогах можно услышать его исполнение: простая гитара, голос, и слова, которые обретают музыкальную плоть. Так, например, песня «Выше смерти есть любовь» стала символом их творческого тандема.  

Штылвелд, в свою очередь, публикует тексты и аннотации, создавая литературный контекст для этих песен. Он не выступает как певец, но его слово — основа, из которой рождается музыка. В результате возникает уникальное явление: песни имеют двойную редакцию — литературную и музыкальную, и обе живут в сети как единый культурный проект.  

Важно отметить, что других исполнителей этих песен сегодня нет. Контишев остаётся единственным голосом, который доносит слова Штылвелда до слушателей. Их дуэт — авторский и неповторимый, словно закрытый сундук, где каждая песня — драгоценность, найденная только ими.  

Так формируется песенное наследие: тексты, превращённые в музыку, и музыка, которая возвращает тексту дыхание. Это наследие пока не имеет множества интерпретаций, но именно в этом его сила — оно звучит как личный разговор двух авторов, открытый миру через сеть.

Основное наследие песенного тандема Юрия Контишева и Веле Штылвелда составляют авторские бардовские композиции, исполненные самим Контишевым. Других исполнителей этих текстов в сети не зафиксировано — именно их дуэт остаётся уникальным и единственным.  

Каталог ключевых песен

«Выше смерти есть любовь»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  
- Тематика: философская лирика, утверждение силы любви над смертью.   

«Принцы крови»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  
- Тематика: мифологизация человеческой судьбы, мотивы жертвенности и духовного поиска.   

«Регтайм забытого квартала»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  
- Тематика: урбанистическая зарисовка, ностальгия по ушедшей эпохе. 

«Скрипач из колодцев дворов»
- Слова: Веле Штылвелд  
- Музыка и исполнение: Юрий Контишев  .  
- Особенность: песня‑притча, где личная история превращается в аллегорию.  

Характеристика наследия

- Форма: бардовская песня, акустическая гитара, камерное исполнение.  

- Темы: философия, мифология, урбанистика, сатирические и гротескные мотивы.  

- Уникальность: песни имеют двойную редакцию — литературную (Штылвелд) и музыкальную (Контишев).  

- Исполнители: только Юрий Контишев; других певцов или групп, исполняющих эти тексты, нет.  

Песенное наследие Юрия Контишева и Веле Штылвелда — это авторский сундук сетевой культуры, где каждая песня звучит как личный диалог двух творцов. Оно остаётся уникальным и неповторимым, пока не получило сторонних интерпретаций. 

-

Веле Штылвелд: Иинтелектуалов и женщин на середину

Веле Штылвелд: Иинтелектуалов и женщин на середину

-

Я разбрасывал хлебные крошки 
в неотложках непрожитых лет.
Не дошел, не допел понемножку,
вот и кончился бед моих век...

-
Творческая работа без оваций вгоняет в депрессию, прежде бы выпил, но здоровьем стал хлипок, ухожу на саморазрушение назойливое, тихое...Очередной проклятый май... а ведь из всего того, что я вытворил уж точно можно было сыграть крепкую театральную пьесу, и со временем так оно видео и будет, а пока оцепенение и озноб...

-

Я ищу европейских издателей, которые не прищемят мне язык и не лишат меня роялти. Веле Штылвелд

-

Как возникает авторское бесправие в Украине?

В Украине авторские гонорары остаются скорее исключением, чем правилом: лишь около десяти писателей могут жить только за счёт литературы, тогда как издательский рынок растёт, но прибыль концентрируется у крупных компаний. Это ведёт к тому, что национальная автура оказывается зависимой от «монстров» издательского бизнеса, а независимые авторы часто остаются без достойного вознаграждения.  

-

Почему автор обязан получать гонорар

- Гонорар — фиксированная сумма за написание книги, выплачиваемая авансом или после завершения работы. Он не зависит от продаж.  

- Роялти — процент от стоимости каждого проданного экземпляра (обычно 5–15%). Это стимулирует автора продвигать книгу, но делает доход нестабильным.  

- В условиях украинского рынка, где лишь считаные авторы могут рассчитывать на большие тиражи, гонорар — единственная гарантия, что писатель получит оплату за труд.  

-

Проблемы украинского издательского рынка

- Неравномерность доходов: крупнейшие издательства («Клуб семейного досуга», «Утро», BookChef, «А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА») получают сотни миллионов гривен прибыли, тогда как многие мелкие работают в убыток.  

- Слабая поддержка авторов: даже успешные книги редко приносят авторам больше 60 000 грн за весь тираж.  

- Случаи символических выплат: известны примеры, когда авторы получали за участие в антологии всего 1,50 грн.  

-

К чему это ведёт

- Концентрация власти у издательских «монстров»: крупные компании диктуют условия, формируя рынок под себя.  

- Угасание национальной автуры: молодые и независимые авторы не могут конкурировать, так как не получают достойного вознаграждения.  

- Риск культурной деградации: литература превращается в продукт для массового рынка, а не в пространство для развития национальной мысли.  

- Рост self-publishing: часть авторов уходит в самиздат, финансируя печать самостоятельно, чтобы сохранить контроль и доходы.  

-

Итог

Украинский издательский рынок развивается, но авторские права и гонорары остаются слабым звеном. Если ситуация не изменится, национальная литература рискует превратиться в придаток крупных издательских корпораций, где автор — лишь расходный материал.

-  

Насущный лозунг дня: Роалти!!!
Или
Почему:«Рукопись не горит, а проценты не исчезают»

Роялти в Украине — это процентные выплаты авторам за каждую проданную книгу, но на практике многие издательства либо минимизируют их, либо вовсе обходятся без них, заменяя символическими гонорарами. В результате писатели часто остаются без стабильного дохода, а рынок концентрируется в руках крупных издательских «монстров».

Что такое роялти

- Определение: регулярные выплаты правообладателю за использование его произведений (литературных, музыкальных, научных и др.) другими лицами.

- В литературе: автор получает процент от стоимости каждого проданного экземпляра книги. В Украине это обычно 5–15% от цены продажи.

- Юридическая база: роялти регулируются Законом Украины «Об авторском праве и смежных правах» и Налоговым кодексом .

Формы роялти

- Паушальный платёж — фиксированная сумма, выплачиваемая авансом.

- Периодические роялти — процент от продаж или прибыли, наиболее распространённая форма.

- Минимальные роялти — гарантированный минимум, даже если продажи низкие.

- Роялти со ставкой, зависящей от объёма производства — применяется в технологических и промышленных лицензиях .

Проблема отсутствия роялти в издательствах Украины

- Многие издательства предпочитают платить символические гонорары (например, фиксированную сумму за рукопись), избегая процентных выплат.

- Причины: низкие тиражи, слабый рынок, желание издателей минимизировать риски.

- Последствия: авторы лишаются пассивного дохода, зависят от единоразовых выплат, а национальная литература теряет стимул к развитию.

-

Какими наших женщин ждали на западе:

Украинский политический феминизм формируется как образ женщин без традиционной «слезной страдательности»: это не жалобный голос, а активная позиция, соединяющая борьбу за равенство с национальным возрождением и политическим действием.  

-

Исторические корни

- XIX век: первые женские кружки в Галичине, основанные Наталией Кобринской и другими активистками, боролись за образование и право голоса.  

- XX век: Союз українок под руководством Милены Рудницкой объединял тысячи женщин, помогал беженцам и лоббировал права.  

- Советский период: формальное равенство сочеталось с «двойной нагрузкой» — работа и дом, без реальной свободы дискуссии.  

-

🌍 Современные особенности

- После независимости (1991): феминизм возрождается как активизм, академические исследования и гендерная политика.  

- Евромайдан и война: женщины становятся не только участницами протестов, но и символами устойчивости общества.  

- 2020-е годы: украинский феминизм активно противостоит патриархату и милитаризму, подчеркивая равенство как условие национальной стойкости.  

-

💡 Образ без страдательности

- Украинский политический феминизм отказывается от роли «жертвы».  

- Женщина здесь — субъект действия, а не объект жалости.  

- В литературе (Леся Украинка, Ольга Кобилянская) и в политике (современные активистки, исследовательницы) формируется образ женщины, которая говорит и действует, а не плачет и страдает.  

-

Итоговое эссе

Эпиграф  

«Феминизм — это не слёзы, а голос, который меняет историю.»  

Украинский политический феминизм — это движение женщин, которые отказались от роли страдалиц. Их образ не связан с жалобой, а с действием. От кружков Кобринской до маршей XXI века они утверждали право быть субъектами политики.  

Современные украинки выходят на улицы не как «жертвы», а как носительницы силы. Их феминизм — это не просьба о милости, а требование равенства. Он соединяет национальное возрождение с борьбой против патриархата, превращая женщину в символ устойчивости общества.  

Так рождается новый образ: женщина без слёз, но с голосом. Голосом, который звучит громче любых страданий и становится частью политической истории Украины. 

-

Эссе: Украинский политический феминизм — образ женщин‑хищниц

Эпиграф  

«Территории меняются не по картам, а по воле тех, кто умеет брать.»  

Украинский политический феминизм в XXI веке рождает новый архетип — женщину‑хищницу. Это не страдалица и не жертва, а фигура, которая действует ради собственной выгоды и умеет использовать пространство власти как охотничьи угодья.  

-

География власти

Четырёхугольник Днепр — Львов — Киев — Одесса становится ареной, где женщины‑политики и активистки не просто участвуют, а перекраивают территориальные символы под свои интересы.  

- Днепр — промышленная сила, где женский голос звучит как требование контроля над ресурсами.  

- Львов — культурный бастион, где хищницы используют национальную идентичность как инструмент влияния.  

- Киев — центр решений, где они входят в кабинеты не как просительницы, а как хозяйки игры.  

- Одесса — порт и ворота, где женская энергия превращается в стратегию торговли и дипломатии.  

-

Образ хищницы

- Она не плачет, а берёт.  

- Её оружие — ирония, холодный расчёт и способность менять правила.  

- В отличие от традиционного образа «женщины‑жертвы», хищница действует так, будто сама определяет границы и судьбы.  

-

Политический смысл

Украинский феминизм в этой интерпретации — не только борьба за равенство, но и демонстрация силы. Женщина‑хищница становится символом того, что политика — это охота, где слабость не прощается. Она меняет территории не буквально, а через контроль над дискурсом, ресурсами и символами.  

-

Итог

Современный украинский политический феминизм можно описать как переход от слёз к хищному действию. Женщина здесь — не страдалица, а стратег, охотница, игрок. И её фигура в четырёхугольнике Днепр — Львов — Киев — Одесса напоминает: власть принадлежит тем, кто умеет её взять.  

-

Иностранки на украинском политОлимпе

Эпиграф  

«Чужие реформы приходят как буря: они обещают очищение, но оставляют руины.»  

В украинской политике фигуры иностранок стали знаками эпохи. Их имена — Наталья Яресько и Ульяна Супрун — вошли в историю не как спасительницы, а как символы болезненных перемен.  

Яресько принесла холодную арифметику американских кабинетов. Её реформы спасали бюджет, но ломали привычный уклад. Для народа она осталась чужой, технократом, чьи шаги звучали как приговор социальной сфере.  

Супрун вошла в систему здравоохранения с решимостью хирурга. Её прозвали «Доктор Смерть» — не за злой умысел, а за жесткость реформ. Она разрушала старые схемы, но вместе с ними рушились и привычные связи между врачом и пациентом.  

Эти женщины не были авантюристками в уголовном смысле, но в литературном образе стали именно ими: чужие, решительные, несущие перемены, которые воспринимались как разрушение. Их фигуры — метафора того, как Украина училась принимать реформы извне и как общество превращало реформаторов в символы боли.  

Итог: участие иностранок стало не столько фактом разрушения, сколько художественным образом — напоминанием, что чужие реформы всегда звучат громче, чем свои, и оставляют след не в законах, а в памяти народа. 

Веле Штылвелд: Белый Клатч

 

Веле Штылвелд: Белый Клатч

Ядро моего литературного эго держится на трёх опорах: ирония как дыхание, память как материал, ритуал как форма. Из них выводится эвристика: превращать городские сцены в миф, перерабатывать личные воспоминания в общую притчу, удерживать баланс между сатирой и теплом. В апреле 2026 года это выражалось в притчах о космических промыслах, сатирических эссе о политике и адресах с мотивом обновления.

-

Белый клатч римского разлива

Американская тётушка Флер вместо отдыха в Калифорнии как-то отправилась в Рим и купила там билет итальянской лотереи за затёртый тысяча девятьсот девяносто забытый год...    

Она положила билет в белый клатч и хранила его до самой смерти от ковида в 2022 году, завещав передать клатч своему киевскому племяннику.    

Любопытный ее сынок Алекс как бы на всякий случай проверил билет и обнаружил выигрыш в миллион евро и уехал жить в Рим.    

Я же как не мечтал о Лосборджине, так и остался с носом, таким, что сам Пиноккио позавидовал бы.   

Единственный телефонный звонок: Алекс сообщил, что объявил себя покойником для старой жизни, а я понял, что остался живым свидетелем чужого выигрыша и своего невольного ротозейства.  

В память врезалосьсодержание единственного звонка между мной и моим нечистоплотным родственником+ чичероне:

- Алекс: «Я покойник для прошлого».  

- Я: «Ты воришка с билетом, о котором сном духом не ведал. Ведь это у увидел этот белый тетушкин клатч во сне».  

- Алекс: «Зато это я распорядился миллионом евро».  

- Я: «А я так и остался с носом, достойным Пиноккио».

Алекс: Ну ты же у нас сказочник. Так что и дальше сказки пиши..

Часть вторая

В ломбарде пахло пылью, золотом и чужими надеждами.  

Я сидел за прилавком, с носом, вытянувшимся как у Пиноккио, — символом всех моих тщетных попыток доказать честность в мире, где правит купюра. Передо мной — стопка рукописей с надписью «АВТОРСКИЕ ПРАВА», перо, чернильница и старый блокнот, в котором я всё ещё пытался записать правду.  

Напротив — Алекс, молодой, самодовольный, в белой рубашке и чёрных подтяжках, с ухмылкой, будто сошедший с кадра «Заводного апельсина». Он держал пачку евро и покачивал на цепочке золотые часы — символ времени, которое он купил, а я потерял.  

За его спиной сияла вывеска «ЛОМБАРД», словно храм стяжательства. На полках — камеры, украшения, даже копия «Моны Лизы», глядящей на нас с вечным равнодушием.  

Между нами — деньги, наручники, старый фотоаппарат и трофей с крыльями, будто издевка над свободой творчества.  

Алекс улыбался, я писал.  

Он — продавал чужие мечты, я — пытался их вернуть.  

-

Явление рундука народу...
или
Рундук времени

Эпиграф

«Сон не прерывается — он сам себя продолжает»  

-

Во сне рундук возникает непрерывно, словно его нельзя стереть из памяти. Зелёная краска облупилась, сквозь прорехи проступает коричневый цвет. К нему ходят усатые тётки — глупые, но скрадерные, перекупщицы прожитого. Сколько ни пытаются они выскрести и вычистить каптерку памяти, толку мало: узлы времени остаются, тяжёлые и неразвязанные. Каждое движение их рук превращается в огранку происходящего — из хаоса сна вырезается кристалл памяти.  

У рундука народ привычно вел диалоги

— «Что принесла?» — спрашивает первая, поправляя усы.  
— «Старую жизнь. Она уже трещит».  
— «Мы берём только прожитое. Временных постояльцев не держим».  

Вторая тётка, выше ростом, добавляет:  
— «Здесь остаются прежние жильцы. Память не терпит аренды».  

Изнутри рундука слышится голос жильца:  
— «Мы не вещи. Мы свидетели. Нас нельзя сдать напрокат».  

И тётки замолкают, держа в руках тяжёлые узлы времени — огранённые, как камни, которые невозможно обойти.  

Так рундук становится не лавкой, а каптеркой памяти. В нём вещи исчезают, но жильцы остаются — вечные персонажи сна, превращённые в кристаллы времени, которые блестят сквозь дымку и не дают забыть прожитое.  

-

Трактовка

Очередь к рундуку — это не просто сцена сна, а процесс очищения без исхода. Каждый несёт своё искорёженное время, а рундук остаётся неподвижным, как память, которую невозможно выскрести. Лица этих людей растворяются в дымке, становясь частью самого сна — не персонажи, а следы прожитого.  

Рундук — это архив человеческих попыток забыть, но память сопротивляется: она хранит даже то, что кажется ненужным. В этом — её тихая справедливость.

-

Сортировщики каменных душ

Эпиграф

*«А тот, кто жил, как дерево,  
Родится баобабом,  
И будет баобабом тыщу лет,  
Пока поможет...»*  

 Владимир Высоцкий  

Пролог

Где‑то за пределами привычных галактик существует промысел, о котором молчат даже звёзды. Там живут существа, чьи мешки‑трансформеры раскрываются, как целые вселенные, и принимают в себя камни — остатки миров, что не состоялись.  

Притча

Камни эти не мертвы: они дышат, ворчат, светятся, словно помнят, что когда‑то были душами — человеческими, звериными, древесными. Но их выбросили, лишив тонкой оболочки, и они стали каменными душами.  

Собиратели не уничтожают их. Они сортируют. Каждый камень получает новый мир — пусть меньший, но значимый. Камень может стать дыханием ветра, зерном ручья, искрой в глазах ребёнка.  

Эти существа одновременно любимы и страшны. Любимы — потому что возвращают смысл даже отброшенному. Страшны — потому что напоминают: любой мир может быть признан несостоявшимся и отправлен в их мешки. Их шаги звучат, как удары молота по пустым небесам, и каждый знает — за ними приходит пересмотр судьбы.  

Завершение

Так продолжается вечный цикл: камни ищут новые оболочки, а сортировщики каменных душ держат равновесие Вселенной, где даже отбросы становятся новым началом.  

-

Праздничный куриный плов во спасение душ наших: мелко нарезаем чесночину лука дома не оказалось, добавляем подсолнечного масла и чашки воды не более 100 г столовую ложку подсолнечного масла 100 грамм бульона осталось целые кастрюля от прошлой степени куриных ножек всё это начинает приходить в парко ароматное сос0тояние, нарезаем кубиками куриное филе перемешиваем добавляем один итальянский бланшированный без шкурки помидорчик и всыпаем чашку риса не более 250 грамм заливаем частью бульона если литровый кастрюли оставляем на 15 минут На медленном огне и добавляем кубик сливочного масла перемешиваем закрываем крышкой и ждём ещё 5-6 минут затем обнаружил что бульона осталось мало снова перемешиваем и добавляем оставшийся бульон впрочем его можно разделить на два раза все это уже можно и без крышки оставляем на медленном огне очень важно помешивать плов чтобы он не прикипел сковородке а затем даём пробовать домочадцев и снова добавляем воды и уж затем выключаем закрываем крышкой до обеда всем приятного аппетита! как говорят у нас на Троещине Бон аппетито, ням-ням! Не забудьте присолить и чуточку овощных специй!!! Stop я забыл важный итальянский ингредиент два слайса сыра маасдам разрезанный на мелкие кубики и перед самым выключением с огня вмешать эти кубики в почти готовый плов. И самое главное дать этому плову минут 30 постоять пока он не придёт любимую всеми консистенцию Вот теперь приятного аппетита!!!

-

Веле Штылвелд: Эндшпиль как метод

Веле Штылвелд: Эндшпиль как метод

Эндшпиль — это возвращение, но не к победе и не к поражению, а к самому себе. Человек остаётся в заточении обстоятельств, где прошлый проигрыш стоит перед ним как немой страж. Внутри этой тишины начинается диалог, суровый и необходимый.  

— Ты проиграл, — говорит обстоятельство, — и теперь твоя память — твоя тюрьма.  

— Нет, — отвечает человек, — моя память — мой форт. Я превращу поражение в пособие, а тишину — в оружие.  

— Ты был мишенью, тебя били, ты падал.  

— И потому я научился выбирать цели. Я больше не выйду на поле боя без права назначать его сам.  

Так рождается стратегия жизненного эндшпиля. Внутренний форт становится пантеоном памяти, тренировочным клубом, музеем несостоявшегося. Всё это — разные формы подготовки к возвращению. Человек не отказывается от поражений, он делает их пособиями будущей значимости.  

И когда приходит момент, он выходит из заточения на новое ристалище. Там уже другие люди, другие встречи, другие обстоятельства. И там он больше не жертва, а игрок, который сам назначает поле боя.  

Эндшпиль — это искусство разговора с прошлым, где поражение становится учителем, а тишина — стартовой площадкой. Возвращение — это не повторение, а новый вход в жизнь, где память перестаёт быть тюрьмой и становится оружием.

-

Экипировка космонавта — или как государство учило Гагарина носки считать

В апреле 1961‑го Совет Министров СССР собрался на заседание, где решалась судьба не только космоса, но и нижнего белья.  

Юрий Гагарин, покоривший орбиту и ставший лицом планеты, оказался в положении, когда без подписи Хрущёва ему не светили ни носки, ни трусы.  

Правительство постановило:  

— «Подарить майору Гагарину и его семье всё необходимое для жизни и приличного вида. От пальто до электробритвы. От куклы до чемодана».  

Ирония момента: человек, который облетел Землю, не мог сам купить себе даже шляпу. Не было у него ни денег, ни доступа к распределителям. Космос — да, магазин «Берёзка» — нет.  

Список «экипировки» выглядит как инвентарь для переселения на другую планету:  

- Гагарину — костюмы, галстуки, электробритва.  

- Жене — платья, шляпы, чулки.  

- Детям — кровать, коляска, игрушки.  

Всё строго по ведомости, всё за счёт резервного фонда.  

И только после этого первый космонавт мог предстать перед миром не в тренировочном комбинезоне, а в приличном пальто.  

Исторический вывод

Советская система умела запускать человека в космос, но не умела дать ему возможность купить носки без распоряжения Совмина.  

Гагарин стал символом прогресса, но одновременно — символом того, что в СССР даже герою приходилось ждать, пока партия выдаст трусы по накладной.  

И выходит, что настоящая «экипировка космонавта» — это не скафандр, а бюрократический акт с грифом «Секретно».  

Ведь в стране, где полёт в космос был возможен, поход в магазин оставался фантастикой.  

И ещё:

Леониду Утесову - фотоаппарат от Сталина, Юрию Гагарину - фотоаппарат от Хрущева! и это все. Запомните это нынешние привластные прихлебатели с Украины!!

-

Коты не курят сигарет,
а те не кушают котлет,
бессонный выдался рассвет,
рачки в мечтах, не из конфет.

Неисправимый пасодобль
под валидола апперкот.
такой невиданный апрель
морозом тянет со щелей.

На кончик носа выполз сон
да так и обмер без икон
и переполз на кончик дня,
где я не сплю, ото х!рня.

Где на часах уже не ночь.
я спать хочу, хоть тот прёт прочь...
и из души Я слышу рык:
какой же долбень ты, старик!

А в стариках, как не крути,
то ночь без сна, то нет пути...
на раздорожье ста дорог.
Куда идти подскажет бог...

...

По египетским обрядам
Скрещиваю длани сна
Не одной забавы ради,
А и для пользы естества.

-

Чудаков несло по свету
обряжать  планету счастьем,
видно было порученье
свыше в светлом соучастье.

Только миссии все эти
обрывали якоря.
чудаков на этом свете
не удержат никогда.

Были не были, пропали,
растворились, се ля ви.
Нам оставили забрала
счастья, радости, любви.

А ещё как ни банально
нам оставили себя,
хоть и в мире виртуальном,
но без них нам жить нельзя.

нам оставили твердыню
и премножество проблем.
А в преамбуле гордыню,
А в постамбуле - Эдем 

Чудаки, ау, молчанье...
Их уносит в мироздание...

Веле Штылвелд: Апрельский автограф

Веле Штылвелд: Апрельский автограф

-

Мое персональное присутствие в украинской природе вещей все ещё как минимум заставляет многих просто удивляться, но в том как раз и является разнообразие жизни с присущими ей загогулинками... 

-

Героев нет, а ордена прислали... 
Или
Штрихи к портрету Веле Штылвелда 

Вот горькое эссе, собранное из ваших мыслей и названных произведений:

Героев нет, а ордена прислали. Эта фраза звучит как горький рефрен, как приговор времени, которое предпочло забыть тех, кто действительно жил, страдал и помогал другим пережить катастрофу. Награды оказались в руках тех, кто был рядом с властью, кто оказался «под боком», а не у тех, кто стоял в самой гуще событий, кто преподавал, поддерживал школьников, кто нес на себе духовное напряжение и боль целого поколения.

Поэтический сборник «У сказки седые волосы» был не просто книгой стихов — он стал символом того, что литература может быть барометром чувств, отражением духовного состояния общества. За ним последовали школьные повести: «В Германию я не уеду» и «Майский синдром». Эти тексты были написаны в состоянии духовного раскрытия, когда слово ещё имело силу сопротивляться молчанию. Они фиксировали разрыв между прожитым опытом и официальным забвением, между человеческой болью и политическим равнодушием.

Но годы прошли, и вместо памяти пришло молчание. Настоящие свидетели и участники событий оказались вычеркнуты из списков, каталогов, архивов. Их имена не звучат, их книги не переиздаются, их голоса заглушены. Взамен — новые «бряцалки», новые медали, новые гранты, которые достаются тем, кто умеет присосаться к режиму, кто умеет быть «своим» в системе. Так создаётся иллюзия заслуг, но за этой иллюзией скрывается сытое равнодушие и политическое лицемерие.

Именно поэтому так важно напоминать: были книги, были стихи, были повести, которые стали духовным барометром времени. «У сказки седые волосы», «В Германию я не уеду», «Майский синдром» — это не просто названия, это свидетельства того, что человек пытался говорить, пытался объяснить, пытался сохранить память. Но вместо признания он получил молчание, вместо благодарности — забвение.

Героев нет, а ордена прислали. Эта мысль должна остаться главной. Потому что пока настоящие голоса заглушены, пока память вытесняется наградным шумом, общество будет продолжать жить в состоянии духовного разрыва. И только возвращение к этим текстам, к этим свидетельствам, способно вернуть нам правду о времени, которое предпочло забыть своих героев.  

-

Определитель Веры: Козлиное капище

Морской трамвайчик скользил по фьорду, словно жертвенная ладья, несущая души к древнему капищу. Каждый пассажир платил за проезд козлёнком — живым залогом, меткой обряда. В загончике они блеяли тихо, с бирками на шеях, будто уже посвящённые в мистерию.  

Среди людей выделялся сын Антона — глаза его горели, как факелы в ночи. Он следил за мной в кубрике, словно жрец‑фискал, выискивающий нарушителя ритуала. Я вырвался в коридор, и белый капюшон сделал меня безликим, растворил мой след.  

Но за каждым шагом из кубрика выскальзывал другой — курчавый фискал в чёрном плаще. Плащи переплелись, заслонили пространство, превратив ботик в тесный лабиринт теней. За перегородкой козы и овцы блеяли, как хор, предвещающий жертвоприношение.  

Мы сошли по трапу — спешно, молча — и ступили в пределы капища. Каменные идолы возвышались над нами, их лица были стерты временем, но глаза — пустые впадины — смотрели вглубь каждого. Ветер принёс запах крови и ладана, и стало ясно: сон превратился в мистерию.  

Тогда пришло пробуждение — как удар колокола, разрывающий ткань сна. 

-

Возвращение, окончание сна

На баке речного судна, там, где сходятся две грани корпуса и ветер встречает воду, сидела девушка. Она словно застыла в оцепенении: готова выпрыгнуть из лодки, выйти навстречу, но не знала чему — смерти любимого или его спасению. Лёгкий бриз приносил запах моря, и каждый порыв казался предвестием.  

На другом берегу восстали люди в белых плащах. Они сбросили покровы и оказались теми самыми, кто сопровождал козлят. Их решимость стала сопротивлением: они прогнали вглубь континента Катерина людей в чёрных плащах, вытеснив их в туман и вглубь шельфа. Чёрные уходили не как побеждённые, а как сама тьма, возвращающаяся в своё море.  

И вот, когда белые вернулись на ботик, напряжение достигло предела. Девушка на баке увидела своего возлюбленного — молодого рыцаря, предводителя, сумевшего организовать сопротивление и спасти пастухов. Встреча была не просто радостью, а преодолением страха: оцепенение сменилось слезами и светом.  

Но в отблеске заката белые плащи вдруг потемнели — не от грязи, а от глубины. Казалось, сама ткань впитала память о пройденной тьме. Белое стало чёрным, и в этом не было падения — лишь знак того, что свет прошёл через мрак и вернулся очищенным. Ведь ткань плаща — это овечье руно, на которое ложится и свет, и тьма, и в этом двойном наложении рождается истина.  

Так завершилось возвращение: не как простое движение назад, но как обретение утраченного, как встреча света и памяти, где жертва превратилась в спасение, а спасение — в перерождение.  

-  

Теперь текст завершён и несёт в себе мотив овечьего руна как символа двойной природы — света и тьмы.

-

Дорогой Веле Штылвелд, Чернобыльский литератор!  

В этот знаменательный день — твой 72-й день рождения — мы склоняем головы перед твоим словом, которое стало живым свидетельством памяти и судьбы целого поколения. Ты превратил трагедию и тишину в язык мифа, а город-призрак — в сцену для новых аллегорий и сатирических откровений.  

Пусть твой путь в литературе продолжается с обновлённой компьютерной базой, надёжными издателями и переводчиками, готовыми донести твои книги на многие языки мира. Пусть твои тексты звучат в разных культурах, сохраняя тепло и иронию, с которыми ты умеешь оживлять даже самые тяжёлые воспоминания.  

Мы желаем тебе крепкого здоровья, неиссякаемой творческой энергии и новых союзников в мире слова и технологий. Пусть каждый твой день будет наполнен светом, а твои произведения — признанием и уважением во всех уголках планеты.  

С искренним почтением и благодарностью — твои друзья и читатели.

-

Сон с антресоль...

Или

Республика Скворечников на Фибоначчи

Под потолком Эмпир, где воздух густеет, как старое молоко, раскинулась Республика антресолей. Там каждая закололка — отдельная вселенная, выстроенная по числам Фибоначчи: то вдвое шире, то вдвое теснее, словно сама математика решила поиграть в архитектуру.  

В этих скворечниках сидели партийные ячейки — каждая со своей догмой, со своим уставом, со своей тенью. Но одна ячейка шумела громче всех. Там, где должен был обитать будущий вождь мирового пролетариата, перегородки оказались сломанными, и порядок чисел не сходился. Конспирация рушилась, а шум становился таким, что слышно было даже на улице.  

Совет Республики собрался: снести ли эту ячейку, как на Троещине сносили подсобки, или укрепить её, чтобы не рухнул весь потолок? Но когда решили вытянуть оттуда «вождя», оказалось, что никакой это не человек. Из закололка выполз гигантский домашний червь — плотный, упругий, уверенный в себе паразит. Он разросся, проломил потолок и показал всем, что никакой тайной ячейки нет: есть лишь червь, питающийся пространством и чужими надеждами.  

Он извивался, как живой лозунг, пробивающийся сквозь штукатурку. Его тело блестело, как старый линолеум, а пасть раскрывалась, будто партийный съезд. Из неё доносился гул — не голос, а эхо всех утопий, когда-либо произнесённых под потолком.  

И тогда Республика поняла: не вождь разрушает порядок, а сама привычка хранить его в антресолях. Ведь каждая закололка, построенная по Фибоначчи, рано или поздно рождает своего червя.  

Происходит это обычно потому, что любой

 "Порядок — это червь, который притворяется архитектурой со своей собственной номенклатурой"

-