31 августа 2014г. запущен литературно-публицистический блог украинской полиэтнической интеллигенции ВелеШтылвелдПресс. Блог получил широкое сетевое признание. В нем прошли публикации: Веле Штылвелда, Ирины Диденко, Андрея Беличенко, Мечислава Гумулинского, Евгения Максимилианова, Бориса Финкельштейна, Юрия Контишева, Юрия Проскурякова, Бориса Данковича, Олександра Холоднюка и др. Из Израиля публикуется Михаил Король. Авторы блога представлены в журналах: SUB ROSA №№ 6-7 2016 ("Цветы без стрелок"), главред - А. Беличенко), МАГА-РІЧЪ №1 2016 ("Спутник жизни"), № 1 2017, главред - А. Беличенко) и ранее в других изданиях. Приглашаем к сотрудничеству авторов, журналистов, людей искусства.
Я никогда не беру в друзья тех, кто ответно не умеет давать себя творчески. Я это уже объяснял: я не дежурный коверный клоун на арене, уж простите. Это позиция.
-
Моя прабабушка Фира (Эстер) Вонс родилась в 1883 году умерла в 1962 году, ее спасли от фашистского Холокоста ( Шоа) как мать сталинской еврейки Евы(Ханы) по мужу Роговской, вывезенной на Урал до конца 1943 года. там на речке Урале (Яике) три года она стирала госпитальное белье советских красноармейцев, а бабушка Фира впервые завела меня в первую в моей жизни женскую синагогу на Красноармейской, о чём я написал в еврейской литературной сказке 'Лунные качели". Сказку прочел весь мир, но в Украине она так и не была издана. Но вот впервые в Украине принят закон против проявление антисемитизма, наказание до восьми лет. О чем я сегодня молюсь? Чтобы все мы почтили своих мужественных прабабок и бабушек и чтобы сказки о них вошли в учебнике по украинской литературе. После этого не страшно будет и умереть, ведь жить в стране по-прежнему не дают, а ведь 24 апреля мне уже исполнится 72 года....
Да вот уже давеча вчерашний исполнитель песен с брацалками от всяческих госантисемитов такое отморозил стихо, что волосы у меня встали дыбом от знакомого за жизнь * не пущать" и шоб никаких законов запрещающих это черносотеннойюе безумие в Украине не было. Значит Закон Принят вовремя и принят правильно.
А антисемитские волны и кампаниями в культурной сфере Украины не внове. А вот позиция Анатолия Матвейчука - это позиция выходцев целого поколения талантов их хуторских хлопцев. Удивительно, но все украинские женщины страны кроме очень малого из числа вполне терпимы и очень дружественны по отношению к нам, евреям.Моя прабабушка Фира (Эстер) Вонс родилась в 1883 году умерла в 1962 году, ее спасли от фашистского Холокоста ( Шоа) как мать сталинской еврейки Евы(Ханы) по мужу Роговской, вывезенной на Урал до конца 1943 года. там на речке Урале (Яике) три года она стирала госпитальное белье советских красноармейцев, а бабушка Фира впервые завела меня в первую в моей жизни женскую синагогу на Красноармейской, о чём я написал в еврейской литературной сказке 'Лунные качели". Сказку прочел весь мир, но в Украине она так и не была издана. Но вот впервые в Украине принят закон против проявление антисемитизма, наказание до восьми лет. О чем я сегодня молюсь? Чтобы все мы почтили своих мужественных прабабок и бабушек и чтобы сказки о них вошли в учебнике по украинской литературе. После этого не страшно будет и умереть, ведь жить в стране по-прежнему не дают, а ведь 24 апреля мне уже исполнится 72 года....
Да вот уже давеча вчерашний исполнитель песен с брацалками от всяческих госантисемитов такое отморозил стихо, что волосы у меня встали дыбом от знакомого за жизнь * не пущать" и шоб никаких законов запрещающих это черносотеннойюе безумие в Украине не было. Значит Закон Принят вовремя и принят правильно.
А антисемитские волны и кампаниями в культурной сфере Украины не внове. А вот позиция Анатолия Матвейчука - это позиция выходцев целого поколения талантов их хуторских хлопцев. Удивительно, но все украинские женщины страны кроме очень малого из числа вполне терпимы и очень дружественны по отношению к нам, евреям.
-
Сквозь сетевого ветра зов
Зов сетевого ветра
В ту ночь,
когда огни города дрожали,
словно строки кода на экране,
я услышал шёпот.
Он приходил не из окон,
не из улиц —
он рождался в паутине невидимых связей,
где слова превращаются в искры,
а искры — в сказки.
«Иди за мной», — говорил сетевой ветер.
Я шагнул в пространство,
где поэтические зарисовки оживали,
где общественные тексты становились зеркалами,
а сказки плели круг — коловорот,
в котором начало и конец
сплетаются, как узор на древнем рушнике.
И там, в первом круге,
я встретил героя.
Он был похож на меня,
но смотрел иначе:
его глаза отражали небо,
а его слова — сеть.
Он сказал:
«Каждая история — это узел.
Развяжи их,
и ты найдёшь путь к себе».
-
Новоявленный автор идёт, словно по зыбкой тропе, где каждый шаг — испытание. Сновидения переплетаются с явью, и трудно различить, где сон, а где жизнь. Но именно в этой зыбкости рождается поиск: не ответ готовый, а движение к себе.
Крест, что он принял, тяжёл и прост одновременно: книга не пишется за полчаса, не складывается в один миг. Но итог нужен — не как завершение, а как дыхание, как пауза между шагами.
Итог — это признание пути. Пути, где он пробивается сквозь собственные страхи, сквозь сомнения, сквозь туман. И каждый раз, когда кажется, что всё потеряно, он находит в себе силу идти дальше.
Так рождается вторая глава: не ответ, а продолжение не столько дальних, сколько глубинных странствий
Финал можно выстроить как тихое растворение героя в том самом «сетевом ветре», где путь превращается в круг, а круг — в дыхание. Вот один из возможных эндшпилей:
И тогда,
сквозь туман и сомнения,
он понял:
ветер не ведёт — он слушает.
Каждый шаг — это отклик,
каждое слово — узел,
каждая пауза — признание.
И в этом признании
он перестал искать конец.
Путь стал домом,
а дом — пространством,
где истории не завершаются,
а продолжают звучать,
как эхо в сети,
как дыхание в сердце.
Сетевой ветер стих,
но его тишина
оказалась громче любого слова.
-
Такой финал оставляет ощущение открытости: не точка, а многоточие, где читатель сам решает, куда двигаться дальше.
Сам же текст имитирует «узкие строки» смартфонного окна: текст дробится на короткие фразы, каждая мысль — отдельная строка. Это создаёт эффект дыхания и ритма, близкий к поэтическому восприятию.
-
Критический анализ текста: Сквозь сетевого ветра зов
-
Сильные стороны текста:
- Поэтическая атмосфера и образность:Текст наполнен яркими метафорами и образами, создающими мистическую и глубокую атмосферу. Использование таких образов, как «сети», «узлы», «ветер», «искра» и «круг» придаёт произведению философскую глубину и символизм.
- Ритмичность и структура: Короткие строки и абзацы создают эффект дыхания и ритма, что хорошо подходит для восприятия на экране смартфона или в формате поэзии. Это усиливает эмоциональное воздействие и помогает читателю погрузиться в текст.
- Тематика поиска и самопознания: Тема внутреннего пути, преодоления страхов и сомнений, а также поиска себя через истории и связи — актуальна и универсальна. Это делает текст созвучным с современным читателем, особенно в эпоху цифровых технологий и социальных сетей.
-
Что можно улучшить:
- Конкретизация и развитие сюжета: Текст очень абстрактен и символичен, что создаёт определённую загадочность, но при этом может затруднять понимание и эмоциональную вовлечённость. Было бы полезно добавить более конкретные детали или события, которые помогли бы читателю лучше «заземлиться» в повествовании и почувствовать героя как живого человека, а не только как символ.
- Герой и его мотивация: Герой представлен довольно расплывчато — «похож на меня, но смотрит иначе». Было бы интересно раскрыть его внутренний мир, чувства и конкретные переживания, чтобы усилить эмоциональную связь с читателем.
- Баланс между поэзией и прозой: Текст ближе к поэзии, но при этом содержит элементы повествования. Иногда переходы между образами и идеями кажутся резкими, что может сбивать с толку. Более плавные переходы и связки между частями помогли бы сделать чтение более гармоничным.
- Финал и завершение: Финал оставляет ощущение открытости, что хорошо для философского текста, но некоторым читателям может показаться недостаточно...
Я пришел в этот мир мечтателем. для того, чтобы стать писателем...
-
День впустил из Абсолюта полусказку,полуплен, полуоттиск неуюта, полувычурность морфем. В каждой мере-единице слов извечная канва, поэтические жрицы в мере злобы и добра.
В мере горя и участья, корни речи древних строк, где и айны,и этруски знают суть в словах: Даждьбог, Понимают на пространстве меж Курилами и Этной речевое постоянство древних русичей вселенной.
Пробивается как пламя речь в фонемах языка, на котором начертали руны памяти века. Брег, бегут в разлом безречья кто угодно, но не мы, потому что мы извечно: артефакт родной Земли.
Между древним аллофоном и теперешней попсой речь безродного долдона обрывает связь времён…
-
Восстание смыслов. заслание мыслей, дела коромыслом в бессмыслии тем. Кто не был корыстным, тот просто немыслим в бреду повседневных тревог диалемм...
-
Рулики едут, ролики пашут, рулики правят, ролики пляшут. Эти проездки сквозь годы на выезд, эти ушлёпки вечно на вырост.
эти пробежки сквозь годы наощупь, словно полпреды в райскую рощу. К рощи полпреды гонят строями - в вещую рощу - там,за горами.
Но за горами срублена роща. В сказке без рая время на прощу. Первым, известно,на проще Варрава, сразу за вором - держава-шалава.
Душ обесточенных в ней пепелище - призраки прошлого толпами рыщут.
-
Ещё одна новая сказка «Ведьма на рынке блесток»
Жила-была ведьма с изумрудными глазами и зелёным плащом, а на голове у неё красовалась шляпа, заросшая мхами и грибами. Из этих грибов она варила отвары для сбежавших из дворцов принцесс, которых обычно превращала в опарышей и продавала на рынке. Но рынок был не простой — сказочно потребительский, где покупали всё: от сушёных жаб до магических пилюль.
И вот однажды опарыши, вместо того чтобы попасть в корзины людоедов, начали светиться и превращаться в блестки. Ведьма оказалась в центре внимания: её плащ засиял, словно витрина модного бутика. Принцессы же превратились в Золушек — хозяйственных, добрых и способных рожать рыцарей, которые умели не только махать мечами, но и варить борщи.
На рынке начался балаган: людоеды решили, что блестки — новый деликатес. Один чихнул радугой, другой кашлял фейерверками, а третий икал народные песни. Торговцы тут же объявили блестки новой валютой, и рынок превратился в ярмарку веселья.
В итоге ведьма стала «Королевской феей моды и развлечений», рынок блесток — главным потребительским центром королевства, а Золушки нашли себе рыцарей, которые варили борщи с философским подтекстом. Людоеды открыли «Чихательный театр», а хронисты записали всё это как «Великую реформу сказочного рынка».
Так из опарышей вышло сияние, из принцесс — хозяйки, а из людоедов — артисты. Милый абсурд победил, и королевство жило долго и весело, иногда чихая радугой.
-
Эссе-притча: Человечество непрерывно учится на Земле, чтобы завтра создавать в космосе новые созвездия по законам всемирного гуманизма
Земля — это сад, где человек учится быть садовником. Мы пробуем семена знаний, поливаем их опытом, и из них вырастают деревья мудрости. Но каждый росток напоминает: всё живое требует заботы, иначе оно увянет. Так мы учимся ответственности — сначала за дом, потом за планету, а завтра, быть может, и за звёзды.
Космос — это поле, где ещё нет наших следов. Оно ждёт, чтобы мы пришли не как завоеватели, а как созидатели. Новые созвездия — это не просто огни на небесной карте, а узоры, которые мы сотворим из единства и гуманизма. Там, где раньше была пустота, появятся острова света, сотканные из человеческой доброты.
Всемирный гуманизм — это закон, который сильнее гравитации. Он удерживает нас от падения в бездну эгоизма и направляет к вершинам сотрудничества. Если мы сумеем сохранить его, то космос станет продолжением нашей души, а не ареной борьбы.
Так Земля превращается в школу, а космос — в храм будущего. И человек, пройдя уроки боли и радости, однажды выйдет за пределы атмосферы, чтобы посадить там новые деревья света — созвездия, которые будут цвести не огнём, а человечностью.
-
Прощальный фельетон
«Умер Максим — и пирожки с ним. Жуликами их кличат»
Каждое литературное поколение имеет свои мантры — те самые ижицы, которые повторяются до бесконечности, даже на пороге смерти. У неоклассиков — свои, у модернистов — свои, а у вчерашних литредакторов — свои, слегка подпалённые временем.
Максим, царство ему небесное, выбрал ижицу простую и понятную — пирожки. Он писал о них так, будто в каждом тесте скрывалась метафизика, а в каждой начинке — философия. Я же писал о жуликах. Он — о пирожках, я — о жуликах. Но, как выяснилось, разница невелика.
Теперь Максима нет. И пирожков тоже нет. Осталась лишь память о его литературных ижицах, которые, как и мои «жулики», были попыткой ухватить жизнь за хвост, хоть и с разным соусом.
Так что прощаемся мы не только с Максимом, но и с его пирожками. А жулики, как водится, остаются.
-
Дочь из Хайфы: Рядом прямое попадание в дом.
Мы опять в миклате. Работу никто не отменял.
А вот сейчас упало напротив дома, был бум сильный, но это осколки. Мы пошли спать
Этот кусочек упал нам на машину, он отлетел от прямого попадания в дом напротив, там 2 квартиры остались непригодными к проживанию.
Недаром мне сон приснился что салон мой снесли вовремя атаки...
Я не жалуюсь...
Пройдет и это...
-
Первый итог предядерного ближневосточно-американского кризиса можно описать как остановку на краю пропасти. Мир вновь убедился: ядерная угроза не является абстрактной теорией, а вполне реальным сценарием, который может развернуться в считанные дни. Эскалация напряжения, вызванная военными манёврами и жёсткой риторикой, поставила регион на грань прямого столкновения. Однако дипломатический тормоз, включённый через посредников и закрытые переговоры, позволил снизить градус конфликта. Стороны сделали шаг назад, сохранив лицо, но не устранив фундаментальных противоречий.
Вашингтон показал пределы силы: военное давление не всегда даёт быстрый результат. Региональные игроки укрепили свои позиции, доказав, что даже малые государства способны влиять на глобальную безопасность. Международные институты, прежде всего ООН, вновь стали востребованными как арена для поиска компромиссов.
Этот кризис напомнил, что ядерный фактор остаётся главным аргументом в мировой политике. Любая угроза применения оружия массового поражения мгновенно меняет правила игры. Коммуникация важнее силы: горячие линии и дипломатические каналы — единственный способ удержать мир от катастрофы. Но стабильность остаётся хрупкой: даже локальный конфликт способен перерасти в глобальный кризис.
Первый итог кризиса — временная победа здравого смысла над инерцией конфронтации. Победа эта условна: фундаментальные противоречия не устранены, и мир лишь отложил столкновение. Кризис стал танцем на краю вулкана, где каждый неверный шаг мог бы обернуться катастрофой.
Дорогие аиды, сегодня от души Я поздравляю вас с высшим духовным иудейским праздником Пейсах, и как выходец с еврейского народа воспитанный в Киевской еврейской семье по модным в ту пору правилам советского интернационализма. Я очень быстро зачеркнул в себе слово советский перекрестив всё прошлое словом совковость, а вот слово Аид навсегда осталось в сердце моём.Я с тех пор видал всяческих деятелей местечковых иудаистских течений в городе Киеве, которые не могу никак связать с соим светлым киевским еврейством моего детства, с которым и останусь до последнего вздоха. Всем вам желаю всего самого светлого, и как говорила моя покойная мамулэ Тойбочка, всего самого хорошего! Она никому и никогда не желала самого лучшего, но всегда всем и каждому самого хорошего! Самого хорошего вам, аиды, мои земляки во всех уголках планеты, до встречи в Иерусалиме, как говорили предки, хотя мой Иерусалим в моем древнем Иегупце. На том и аминь!
Ваш Веле Штылвелд, Лехаим!
Хаг Песах самеах!
-
Поколения тишины: духовная арифметика постсовка»
История советских диссидентов — это не только хроника громких имен и судеб, но и тихая, незаметная цивилизация людей, которые жили вне формальных рамок, вне официальных поколений. Их можно условно разделить на «первое», «второе», «третье» и даже «пятое» поколение — но все они не вписываются в привычные западные схемы X, Y, Z, Alpha. Это была параллельная цивилизация, а порой и опережающая своё время: цивилизация плюсов, где каждое поколение добавляло к общему опыту не шум, а внутреннюю силу.
После распада империи именно поколение X стало первым интеллектуальным поколением независимых стран. Но его общее определение оказалось трагически простым: беспомощность. Духовная, материальная, нравственная. Мы говорим не о морали как системе правил, а о нравственности как внутреннем стержне. Совок прожгли надежды и чаяния, но не сумели выковать нравственную революцию.
Тридцать лет разлома империи утвердили право тупорылых формалов вести общество к «чёрту на кулички». Мы лишили себя права на человеческую жизнь — моральную и материальную. И в итоге получили задачку: как из четырёх букв «ж о п а» написать слово «счастье». Именно так выглядела духовная сфера постсовка — и так она будет выглядеть ещё долго, если не произойдёт нравственного переворота.
Поколения тишины — это не просто диссиденты, это люди, которые жили в разрыве между надеждой и реальностью. Их цивилизация не громкая, но именно она хранит возможность будущего. И если когда-нибудь общество постсовка решится на нравственную революцию, то именно эти поколения станут её духовным фундаментом.
-
Коридоры времени. Голландия XVI века
Я давно понял: мысли приходят не случайно. Они словно подчиняются мировому закону, который не открыт человечеству, но иногда приоткрывается отдельным людям. В такие минуты я ощущаю, что способен перейти в иное пространство — не воображаемое, не фантастическое, а реальное. Я нахожу места, где можно проскользнуть в коридоры времени, будто они давно ждут именно меня. Так я посещаю миры, которые открываются лишь под особым углом восприятия. И объяснить другим, как это происходит, я не могу.
Сегодня коридор времени увёл меня в Голландию XVI века.
Я шагнул — и воздух изменился. Ветер пах морской солью и дымом костров. Каналы, ещё не такие, какими мы знаем их сегодня, тянулись вдоль деревянных домов с крутыми крышами. Люди в тяжёлых плащах и широкополых шляпах спешили по мостовым, где скрипели телеги. Я слышал голоса торговцев, предлагавших рыбу и ткани, и чувствовал, как пространство само впитывает меня, делая частью своего ритма.
Я видел художников, чьи кисти ещё только готовились к великим полотнам. Я слышал разговоры о свободе, о морских путешествиях, о богатстве, которое приносит торговля. Но больше всего меня поражало ощущение, что я не гость, а свидетель — будто время само позволило мне быть здесь, чтобы увидеть, как рождается новая эпоха.
И каждый раз, когда я возвращаюсь, я знаю: коридоры времени не закрываются навсегда. Они ждут, пока я снова найду тот самый ракурс, ту самую минуту, когда переход становится возможным.
-
Ночные воры
Ночь была густой и вязкой, словно сама тьма решила поселиться в доме. Я проснулся от странного шороха и вышел на кухню. Там, среди теней, копошились мелкие людишки в пёстрых одеждах. Они складывали посуду в узелки, будто собирались унести её в свой тайный мир.
— Мы заказаны, — сказал самый маленький, глядя на меня хитрыми глазами. — Хоть у тебя и нечего брать. Взяли бы хотя бы посуду, но ты заметил — а это уже не по правилам, дядя.
Я разругался с ними, и они исчезли, растворившись в ночи.
Через два часа снова — тот же шорох, та же кухня. Но теперь там стояли другие: статные юноши лет девятнадцати. Их лица были чистыми, волосы аккуратными, голоса звучали низко и спокойно. Они выгребали всё до последней тарелки, но делали это вежливо, словно выполняли долг.
Трое держались вместе, а четвёртый — шатен с рыжинкой и оспиной на лице — стоял особняком, будто старший, наблюдающий за порядком. Его взгляд был тяжёлым, но не злым.
Когда они закончили, то ушли так же тихо, как пришли. И кухня осталась пустой, будто никогда не знала ни посуды, ни тепла.
Я стоял среди пустоты и думал: первые — мелкие, пёстрые — были лишь отражением мелких забот, которые можно прогнать. Вторые — юные, вежливые — забрали всё, как будто символизировали перемены, которые приходят неизбежно и не спрашивают разрешения.
И в этой пустой кухне я понял: иногда ночь приходит дважды, чтобы показать — одно можно остановить, а другое принять.
-
Да, именно так — неприкаянные.
В старых преданиях, что шепчутся по избам от Карпат до Полесья, этих мелких пёстрых воришек называют по-разному: блудные душонки, шныри, лоскутные тени или просто неприкаянные крохи. Говорят, это души тех, кто при жизни был слишком мелок в грехе и слишком легок в совести. Не злодеи, не убийцы — а те, кто всю жизнь воровал по мелочи: чужой хлебный кусок, чужую ложку, чужое тепло очага, чужое доброе слово, которое не вернул.
Когда такие души уходят из тела, их не пускают ни в светлый рай, ни в глубокий ад. Они слишком незначительны для большого наказания и слишком нечистые для прощения. И остаются обреченными на вечные ночные блудни — бродить между мирами, искать то, чего им вечно не хватало.
Легенда о пёстрых воришках
Рассказывают, что когда-то давно, ещё до крещения земель, жил мастер по имени Лоскутник. Он шил одежду из обрезков чужих тканей, крал нитки у соседей, прятал в сундуке чужие пуговицы и булавки. «Мелочь, — говорил он, — никто не заметит». Но заметили. Когда Лоскутник умер, его душа не смогла подняться — она запуталась в тех самых лоскутках и нитках, как в паутине.
С тех пор его душа раздробилась на сотни мелких душонок — пёстрых воришек. Они носят те же лоскутные одежды, в которых он их сшил: яркие, крикливые, словно пытаются привлечь внимание, которого при жизни не хватало. По ночам они приходят в дома, где люди тоже живут «по мелочи» — ссорятся из-за тарелок, жалеют крошки, копят ненужную посуду. Воришки копошатся, завязывают узелки, шепчут: «Мы заказаны… мы только возьмём то, что вы и так не цените».
Если их заметить и обругать — они исчезают с визгом и смехом, потому что боятся быть увиденными по-настоящему. Увидеть — значит признать их существование, а значит, дать им шанс на покаяние. Но покаяться они не умеют — слишком мелкие.
А что же статные юноши?
Те, что приходят второй волной — уже не мелочь. Это души более тяжёлого греха, но всё ещё не окончательно проклятые. Часто это молодые парни, умершие внезапно: в драке, от болезни, на чужбине, не успевшие ни согрешить по-крупному, ни отмолить мелкое. Они становятся вестниками неизбежного — теми, кто забирает уже не ложки, а целые пласты жизни: тепло дома, привычки, последние иллюзии.
Их называют тихими должниками или ночные сборщики долга. Они вежливы, потому что знают: то, что они выносят, — это не кража, а возврат. Человек сам «задолжал» судьбе — ленью, страхом, откладыванием на потом. Юноши с чистыми лицами и тяжёлыми взглядами просто выполняют работу, от которой нельзя отказаться. Тот, с рыжинкой и оспиной на щеке, в легендах часто выступает как старший среди них — тот, кто когда-то сам был воришкой, но вырос в должника.
Они приходят, когда первая волна уже прогнана. Потому что ночь действительно приходит дважды: сначала — чтобы забрать мелочь, которую можно вернуть или прогнать. Потом — чтобы забрать то, что уже не вернёшь.
Как от них оберегались
В старых хатах оставляли на столе:
кусок хлеба и щепотку соли — «для мелких»,
стакан воды и чистое полотенце — «для статных».
Говорили: если мелкие возьмут хлеб — уйдут довольные. Если статные возьмут воду — значит, долг небольшой, можно жить дальше.
А если кухня утром пустая и холодная — значит, пришли оба раза. И теперь надо учиться жить в новой пустоте.
Давайте даже у зомби-ящиков мы будем оставаться людьми!
Есть страны, где телевидение служит окном в мир. А есть Украина, где оно превратилось в бетонный забор, за которым сидят плутократы и кормят народ рекламным пойлом.
Тридцать лет подряд нам в головы вбивают «бетон», «дирижабль» и «гориллу». Казалось бы, слова из детского сна или сумасшедшего словаря. Но нет — это бренды, это идолы, это новые фетиши, которыми оболванивают население.
«Бетон» — не строительный материал, а финансовая пирамида, где миллионы превращаются в десятки миллионов, а зритель — в статиста чужого распила. «Дирижабль» — не романтика неба, а надувной пузырь, в котором интеллигенцию заставляли писать идиотские эссе ради дешёвого смеха. «Горилла» — не сила природы, а символ тупого будущего, которое готовят нашим детям.
И всё это подаётся с экрана так, будто это и есть культура, будто это и есть жизнь. Мужики с бетонными бицепсами, женщины с бетонными формами — и всё это в прайм-тайм, чтобы зритель не успел подумать, а только глотал.
Салтыков-Щедрин писал: «У нас всё возможно: и даже невозможное». Вот и у нас возможно, что телевидение превращается в зомби-ящик, где вместо мысли — бетон, вместо культуры — кич, вместо будущего — горилла.
И если в Польше, Болгарии, Италии или Турции телевидение хотя бы старается сохранить лицо, то у нас лицо давно заменили маской. Маской идиотской рекламы, маской пустоты, маской распила.
Но мы не обязаны мириться с этим. Мы имеем право на интеллектуальный мир, на культуру, на будущее наших детей. Мы должны требовать снятия этого информационного мусора с экранов. Мы должны подавать в суды, бороться, защищать своё право оставаться людьми.
Телевидение — это зеркало общества. Если в нём отражается кич и маразм, значит, общество рискует превратиться в бетонный монолит без души. Но мы можем остановить это. Мы можем сказать: хватит!
Давайте даже у зомби-ящиков мы будем оставаться людьми. Давайте не позволим превратить наш экран в кладбище идей. Давайте вернём себе право на мысль, на культуру, на человеческое достоинство.
-
Фактор российско-украинской войны в творчестве современных украинских писателей
Российско-украинская война, начавшаяся в 2014 году и обострившаяся в 2022-м, стала одним из самых драматичных событий в истории современной Украины. Этот конфликт глубоко повлиял на политическую, социальную и культурную жизнь страны, в том числе на литературу. Современные украинские писатели активно включают фактор войны в свои произведения, отражая трагедию, героизм, сопротивление и надежду. Война стала центральной темой, вокруг которой строятся сюжеты и раскрываются характеры.
Многие произведения основаны на реальных событиях и свидетельствах участников боевых действий, что придаёт им достоверность и эмоциональную глубину. Война раскрывается через внутренний мир героев — их страхи, сомнения, надежды и моральные дилеммы, что позволяет показать многогранность конфликта. Литература отражает не только боевые действия, но и социальные изменения, вопросы патриотизма и гражданской ответственности.
В произведениях появляются как традиционные герои — защитники Родины, так и сложные персонажи с внутренними конфликтами. Война показана как разрушительная сила, но одновременно она становится катализатором национального пробуждения и солидарности. Литература служит хранилищем коллективной памяти, сохраняя историческую правду и предупреждая о трагедиях.
Война породила новые символы и метафоры, а также экспериментальные формы повествования — фрагментарность, дневниковые записи, поток сознания, что отражает хаос военного времени. Многоязычие в текстах подчёркивает культурное многообразие и сложность идентичности Украины.
Война стала мощным фактором объединения украинцев вокруг идеи независимости и свободы. Литература формирует образ украинца как борца и защитника своей земли, укрепляет патриотизм и гражданскую позицию. Через литературу Украина рассказывает свою историю международной аудитории, формируя культурный и политический имидж.
Примеры современных украинских писателей, чьё творчество связано с войной, включают Сергея Жадана, Оксану Забужко, Юрия Андруховича и других. Их произведения глубоко пронизаны темами войны, разрушения, национальной идентичности и культурного возрождения/
Таким образом, фактор российско-украинской войны стал неотъемлемой частью современной украинской литературы. Через художественные произведения война предстает не только как трагедия, но и как источник силы, мужества и надежды. Литература помогает осмыслить сложные процессы, сохранить память и укрепить национальную идентичность, отражая дух времени и волю народа к свободе.
-
Каков вопрос, таков ответ:
Введение
Вопрос о том, может ли не карманный (то есть не поддерживаемый официальными структурами) русскоязычный литератор, такой как Веле Штылвелд, получить литературное и общественное признание в воюющей стране, в частности в Украине, а также статус литературного деятеля Украины, требует комплексного анализа с учётом политического, культурного и социального контекста.
1. Политический и культурный контекст
- Военное положение и национальная идентичность:** В условиях военного конфликта в Украине национальная идентичность и язык становятся особенно чувствительными темами. Украинское общество и государственные институты склонны поддерживать литературу и культуру, которые способствуют укреплению украинской идентичности и сопротивлению агрессии.
- Русскоязычная литература в Украине: Русскоязычные авторы в Украине существуют и имеют аудиторию, однако их признание часто зависит от того, насколько их творчество воспринимается как лояльное к украинской культуре и государству. Литература, которая воспринимается как пророссийская или аполитичная, может сталкиваться с ограничениями и общественным неприятием.
2. Статус литературного деятеля Украины
- Официальное признание: Для получения официального статуса литературного деятеля Украины обычно требуется признание со стороны государственных или культурных институтов, таких как Национальный союз писателей Украины, Министерство культуры и другие организации.
- Общественное признание: Помимо официального статуса, важна поддержка читателей, критиков и общественных деятелей. Русскоязычный автор может получить признание, если его творчество резонирует с общественными настроениями и отражает актуальные темы, связанные с украинской реальностью.
Возможности и ограничения для Веле Штылвелда
- Тематика и позиция автора: Если Веле Штылвелд в своих произведениях отражает украинский контекст, поддерживает украинские ценности и демонстрирует уважение к украинской культуре, это повышает шансы на признание.
- Язык и аудитория: Русский язык в Украине остаётся распространённым, но литературное признание может требовать либо двуязычия, либо перевода произведений на украинский язык.
- Независимость и "не карманность: Независимые авторы часто сталкиваются с трудностями в продвижении, особенно в условиях политической напряжённости, но при этом могут завоевать уважение за честность и неподкупность
4. Заключение
В целом, получить литературное и общественное признание в воюющей Украине как не карманный русскоязычный литератор возможно, но это требует:
- Чёткой и уважительной позиции по отношению к украинской культуре и государству;
- Активной работы с украинской литературной средой и читателями;
- Возможного использования украинского языка или качественных переводов;
- Умения адаптироваться к политическому и культурному контексту страны. А пока каждый очень очередной год я жду автоматического восстановления в Нспу, не допущенный туда махровыми партократами, системными ворами и конечными националистами. Это было очень тяжкое сражение и противостоянии с теми, кто нагнетал и загребал эту жизнь исключительно под себя, мастеря в Украине цепкий региональный Гулаг. Я исторически и практически уверен, что и на нашей земле однажды он окончательно рухнет и подгребает под собой всяческих ксенофобы и клоунов. И здесь дело даже не в том, доживу ли я до этих времён. Я просто вижу и знаю будущее, а в нем напротив окон моей квартиры маленький уютный парк имени Веле Штылвелда в котором будет стоять скромный памятник такого себе еврейского Ван Ваныча, придуманного ещё незабвенным Леонидом Нефедьевым. Потому что все мы, литературные неформалы достаточно потрудились для этого, а уж пострадали от всяческих системных сволочей и того более в поисках духовного миллиона или бакса или окурка... -
Веле Штылвелд: Древние клады подлунного человечества
Отголоски дней бездонных и ночей без сна. Словно оттиск предиконный, а в иконе тьма Серебристая, седая, горести ковчег. Здесь прошла война большая - без тепла и нег.
Здесь прошло большое горе на бездонность лет, здесь друзья ушли стеная, их сегодня нет. Здесь неумно и неново крутит фуэте То ли ангел бестолковый, то ли все не те,
То ли дьявола предтеча, лихоимцы сброд, То ли те, кто искалечен - прошлого офорт. Там где каждый ищет тени вечного огня, Там, где прежде менестрели пели но беда
Оборвала их оркестров хоры до поры, Где состарились невесты, смолкли сизари, Где уже почти по кругу нет ответных снов, Где беснует Кали юга без победных слов.
И когда придет затишье ведомо не всем, Оттого и безразличие и неясность схем. вроде выжжены селения в мире на года, Но куется поколение, в нем и ты, и я...
Наши дети, наши внуки, наша кровь и боль. Не берется нам на руки времени юдоль.
-
Куда исчезли энергетические кристаллы прежних земных цивилизаций
Когда археологи XXI века впервые нашли следы древних городов под толщей пустынных песков, они ожидали увидеть лишь камень и металл. Но в руинах обнаружились странные пустые гнёзда — словно когда‑то там хранились объекты, вытянутые и идеально огранённые. Учёные назвали их энергетическими кристаллами, хотя ни одного целого экземпляра не сохранилось.
По легендам, эти кристаллы были сердцем цивилизаций, источником неисчерпаемой силы. Они питали города, двигали корабли, позволяли управлять климатом. Но однажды — исчезли. Не разрушились, не рассыпались, а будто растворились из мира.
Исследовательница Лиана выдвинула гипотезу: кристаллы были не просто минералами, а узлами связи с иной реальностью. Они черпали энергию из квантового слоя, где время течёт иначе. Когда цивилизации злоупотребили их мощью, слой «закрылся», и кристаллы утратили свою сущность, превратившись в пустые оболочки.
Но в ходе экспедиции на дно океана Лиана обнаружила нечто удивительное: слабое свечение в трещинах базальта. Там, где земная кора соприкасалась с глубинными потоками, кристаллы начинали возрождаться. Их исчезновение оказалось не концом, а миграцией — они ушли в недра планеты, чтобы переждать эпоху человеческой жадности.
Теперь перед человечеством стоял выбор: вновь пробудить кристаллы и вернуть себе древнюю силу — или оставить их в покое, позволив Земле хранить свои тайны. Ведь каждый кристалл был не просто источником энергии, а свидетельством того, что цивилизации живут циклами: рождаются, сияют и уходят в тьму, чтобы дать место новым.
-
«Горшки, сундуки и прочие заначки: археология человеческой посредственности»
История кладов — это не столько история богатств, сколько история человеческой тревожности и посредственности. Люди прятали свои сбережения не из гениальности, а из страха: вдруг придут враги, вдруг соседи позавидуют, вдруг власть переменится. И вот вместо хитроумных сейфов — глиняный горшок под яблоней или сундук в погребе.
Глиняные кувшины, запечатанные воском, были символом древней «финансовой грамотности». Вложил в монеты, закопал, запечатал — и считай, что пенсия обеспечена. Амфоры античности служили не только для вина, но и для монет, ирония в том, что археологи находят их чаще, чем сами владельцы. Керамические горшки крестьян — простая логика: «под печкой никто не посмотрит». Увы, смотрят именно там.
Сундуки и ларцы — мечта мелкого богача. Деревянные сундуки громоздкие, но внушительные, их прятали в погребах, словно надеясь, что потомки будут благодарны. Железные ларцы добавляли «серьёзности», но чем тяжелее сундук, тем быстрее его находили. Бочонки — мобильная версия тайника, правда чаще их находили случайные крестьяне, чем владельцы.
Тайники в земле, стенах и печах — гениальность на уровне «под половицей». Земляные ямы были самым популярным способом, и самым глупым: земля помнит всё, а археологи ещё больше. Стены и печи — «инновация» средневекового быта, но стоит дому сгореть — и тайник раскрыт. Катакомбы и подземелья — грандиозные планы мелких людей, в итоге превращённые в туристические маршруты.
Культурные вариации лишь подтверждают универсальность человеческой наивности. Египетские гробницы — величие фараонов, но по сути те же «заначки», только в масштабе пирамиды. Китайские мавзолеи — императорские версии «горшка под яблоней». Европейские сундуки рыцарей — спрятанные во время войны, но найденные крестьянами. Русские печные тайники — народная классика: «никто не догадается». Все догадывались.
Клады — это памятник человеческой посредственности. Они показывают, что люди всегда боялись потерять своё и редко доверяли другим. Ирония в том, что почти все эти «гениальные» тайники рано или поздно находили. В итоге клады стали не символом богатства, а символом человеческой наивности, оставив археологам богатую коллекцию горшков, сундуков и прочих заначек, которые сегодня читаются как хроника человеческой серости.
-
Киевское зеркало украинского еврейства
Киев — это не Одесса. В Одессе еврей умеет превратить даже форшмак в праздник, а в Киеве всё всегда было строже, чопорнее, научнее. Там еврейство ощущалось как гетто в сердце, закрытое, но живое. И именно поэтому потери здесь всегда были самыми тяжёлыми. В Киеве рождались и великие евреи, и те, кто их ненавидел, и государство старательно вычеркивало сам образ еврейского Киева, оставляя лишь «правильные» окраины — Одессу, Черновцы. Но ведь именно киевские евреи Подолии, житомирские и черкасские сельские евреи, говорившие на плотном украинском языке, были частью украинских революций, частью перемен.
Иногда читаю некрологи в Чикаго или Иерусалиме: «великий еврей», «великий человек». А в Киеве он был маленьким, неприметным. И становится грустно. Это тоже политика — сделать так, чтобы еврейский Киев исчез, растворился, чтобы осталась только окраина.
Советская Украина для меня — это поездки ревизором по совхозам, ночёвки в семьях греков и евреев. Греческий быт напоминал еврейский, только более тихий. Но и те, и другие мечтали уйти из «совка». Греки увезли в Грецию свою советскую мрачность, а евреи в Израиле жили так, будто они в центре Европы — будь то Эйлат, Хайфа или Тель-Авив. Весь Эрец соединён одной электричкой, шесть часов — и ты проехал страну.
А Украина оставила еврейство разбросанным: Киев, Одесса, Житомир, Черкассы, Кацапетовка… Каждый уголок со своей памятью, но без единого центра. И всё же еврейский Киев существует — в воспоминаниях, в некрологах, в грусти тех, кто помнит. Я вижу его в запахе жареной рыбы на Подоле, в голосах стариков на лавочке у еврейской школы, в тихом идише, перемешанном с польскими словами, в детских криках на дворе, где играют уже не еврейские дети, но память всё равно держится.
Иногда от этого хочется плакать. Но иногда — наоборот: чувствуется гордость, что даже в забвении еврейский Киев остаётся частью большой европейской судьбы.
-
Суши ласты, недозвёздное человечество!
Когда человечество устало смотреть в небо и разочаровалось в космосе, оно неожиданно нашло новую вселенную — под водой. Всё началось с ласт. Казалось бы, простая вещь, но их эволюция шла быстрее, чем у любого другого инструмента. Сначала они были плоскими и грубыми, потом стали гибкими, с прожилками, словно повторяющими линии морских растений. А затем — почти живыми.
Новые модели, созданные американскими инженерами, уже не надевались на ноги — они срастались с телом. Ласты становились продолжением человека, как будто океан сам подсказывал форму. В них чувствовалась чужая логика, не человеческая, а морская. Люди впервые ощутили, что могут двигаться под водой так же свободно, как рыбы.
И это изменило всё.
Города начали строить не на суше, а в толще океана. Появились «глубинные магистрали» — тоннели из светящихся водорослей, которые связывали поселения. Экономика перестала зависеть от нефти и газа: энергию давали термальные источники и биолюминесцентные организмы. Даже культура изменилась — искусство стало подводным, а музыка звучала в воде иначе, чем в воздухе.
Но самое странное было в том, что ласты продолжали меняться. Они подстраивались под владельца, становились частью его нервной системы. Люди начали ощущать океан не как внешнюю среду, а как продолжение себя. Возникла новая раса — «акванты», гибриды человека и моря. Их глаза видели в темноте, их дыхание приспосабливалось к глубине, а их мысли были связаны с ритмом приливов.
И тогда человечество поняло: звёзды — это не единственный путь. Возможно, наша космическая судьба вовсе не в небе, а в океане, где скрыта другая бесконечность.
-
Куда исчезли энергетические кристаллы прежних земных цивилизаций
Когда археологи XXI века впервые нашли следы древних городов под толщей пустынных песков, они ожидали увидеть лишь камень и металл. Но в руинах обнаружились странные пустые гнёзда — словно когда‑то там хранились объекты, вытянутые и идеально огранённые. Учёные назвали их энергетическими кристаллами, хотя ни одного целого экземпляра не сохранилось.
По легендам, эти кристаллы были сердцем цивилизаций, источником неисчерпаемой силы. Они питали города, двигали корабли, позволяли управлять климатом. Но однажды — исчезли. Не разрушились, не рассыпались, а будто растворились из мира.
Исследовательница Лиана выдвинула гипотезу: кристаллы были не просто минералами, а узлами связи с иной реальностью. Они черпали энергию из квантового слоя, где время течёт иначе. Когда цивилизации злоупотребили их мощью, слой «закрылся», и кристаллы утратили свою сущность, превратившись в пустые оболочки.
Но в ходе экспедиции на дно океана Лиана обнаружила нечто удивительное: слабое свечение в трещинах базальта. Там, где земная кора соприкасалась с глубинными потоками, кристаллы начинали возрождаться. Их исчезновение оказалось не концом, а миграцией — они ушли в недра планеты, чтобы переждать эпоху человеческой жадности.
Теперь перед человечеством стоял выбор: вновь пробудить кристаллы и вернуть себе древнюю силу — или оставить их в покое, позволив Земле хранить свои тайны. Ведь каждый кристалл был не просто источником энергии, а свидетельством того, что цивилизации живут циклами: рождаются, сияют и уходят в тьму, чтобы дать место новым.
-
«Горшки, сундуки и прочие заначки: археология человеческой посредственности»
История кладов — это не столько история богатств, сколько история человеческой тревожности и посредственности. Люди прятали свои сбережения не из гениальности, а из страха: вдруг придут враги, вдруг соседи позавидуют, вдруг власть переменится. И вот вместо хитроумных сейфов — глиняный горшок под яблоней или сундук в погребе.
Глиняные кувшины, запечатанные воском, были символом древней «финансовой грамотности». Вложил в монеты, закопал, запечатал — и считай, что пенсия обеспечена. Амфоры античности служили не только для вина, но и для монет, ирония в том, что археологи находят их чаще, чем сами владельцы. Керамические горшки крестьян — простая логика: «под печкой никто не посмотрит». Увы, смотрят именно там.
Сундуки и ларцы — мечта мелкого богача. Деревянные сундуки громоздкие, но внушительные, их прятали в погребах, словно надеясь, что потомки будут благодарны. Железные ларцы добавляли «серьёзности», но чем тяжелее сундук, тем быстрее его находили. Бочонки — мобильная версия тайника, правда чаще их находили случайные крестьяне, чем владельцы.
Тайники в земле, стенах и печах — гениальность на уровне «под половицей». Земляные ямы были самым популярным способом, и самым глупым: земля помнит всё, а археологи ещё больше. Стены и печи — «инновация» средневекового быта, но стоит дому сгореть — и тайник раскрыт. Катакомбы и подземелья — грандиозные планы мелких людей, в итоге превращённые в туристические маршруты.
Культурные вариации лишь подтверждают универсальность человеческой наивности. Египетские гробницы — величие фараонов, но по сути те же «заначки», только в масштабе пирамиды. Китайские мавзолеи — императорские версии «горшка под яблоней». Европейские сундуки рыцарей — спрятанные во время войны, но найденные крестьянами. Русские печные тайники — народная классика: «никто не догадается». Все догадывались.
Клады — это памятник человеческой посредственности. Они показывают, что люди всегда боялись потерять своё и редко доверяли другим. Ирония в том, что почти все эти «гениальные» тайники рано или поздно находили. В итоге клады стали не символом богатства, а символом человеческой наивности, оставив археологам богатую коллекцию горшков, сундуков и прочих заначек, которые сегодня читаются как хроника человеческой серости.
-
Киевское зеркало украинского еврейства
Киев — это не Одесса. В Одессе еврей умеет превратить даже форшмак в праздник, а в Киеве всё всегда было строже, чопорнее, научнее. Там еврейство ощущалось как гетто в сердце, закрытое, но живое. И именно поэтому потери здесь всегда были самыми тяжёлыми. В Киеве рождались и великие евреи, и те, кто их ненавидел, и государство старательно вычеркивало сам образ еврейского Киева, оставляя лишь «правильные» окраины — Одессу, Черновцы. Но ведь именно киевские евреи Подолии, житомирские и черкасские сельские евреи, говорившие на плотном украинском языке, были частью украинских революций, частью перемен.
Иногда читаю некрологи в Чикаго или Иерусалиме: «великий еврей», «великий человек». А в Киеве он был маленьким, неприметным. И становится грустно. Это тоже политика — сделать так, чтобы еврейский Киев исчез, растворился, чтобы осталась только окраина.
Советская Украина для меня — это поездки ревизором по совхозам, ночёвки в семьях греков и евреев. Греческий быт напоминал еврейский, только более тихий. Но и те, и другие мечтали уйти из «совка». Греки увезли в Грецию свою советскую мрачность, а евреи в Израиле жили так, будто они в центре Европы — будь то Эйлат, Хайфа или Тель-Авив. Весь Эрец соединён одной электричкой, шесть часов — и ты проехал страну.
А Украина оставила еврейство разбросанным: Киев, Одесса, Житомир, Черкассы, Кацапетовка… Каждый уголок со своей памятью, но без единого центра. И всё же еврейский Киев существует — в воспоминаниях, в некрологах, в грусти тех, кто помнит. Я вижу его в запахе жареной рыбы на Подоле, в голосах стариков на лавочке у еврейской школы, в тихом идише, перемешанном с польскими словами, в детских криках на дворе, где играют уже не еврейские дети, но память всё равно держится.
Иногда от этого хочется плакать. Но иногда — наоборот: чувствуется гордость, что даже в забвении еврейский Киев остаётся частью большой европейской судьбы.
-
Суши ласты, недозвёздное человечество!
Когда человечество устало смотреть в небо и разочаровалось в космосе, оно неожиданно нашло новую вселенную — под водой. Всё началось с ласт. Казалось бы, простая вещь, но их эволюция шла быстрее, чем у любого другого инструмента. Сначала они были плоскими и грубыми, потом стали гибкими, с прожилками, словно повторяющими линии морских растений. А затем — почти живыми.
Новые модели, созданные американскими инженерами, уже не надевались на ноги — они срастались с телом. Ласты становились продолжением человека, как будто океан сам подсказывал форму. В них чувствовалась чужая логика, не человеческая, а морская. Люди впервые ощутили, что могут двигаться под водой так же свободно, как рыбы.
И это изменило всё.
Города начали строить не на суше, а в толще океана. Появились «глубинные магистрали» — тоннели из светящихся водорослей, которые связывали поселения. Экономика перестала зависеть от нефти и газа: энергию давали термальные источники и биолюминесцентные организмы. Даже культура изменилась — искусство стало подводным, а музыка звучала в воде иначе, чем в воздухе.
Но самое странное было в том, что ласты продолжали меняться. Они подстраивались под владельца, становились частью его нервной системы. Люди начали ощущать океан не как внешнюю среду, а как продолжение себя. Возникла новая раса — «акванты», гибриды человека и моря. Их глаза видели в темноте, их дыхание приспосабливалось к глубине, а их мысли были связаны с ритмом приливов.
И тогда человечество поняло: звёзды — это не единственный путь. Возможно, наша космическая судьба вовсе не в небе, а в океане, где скрыта другая бесконечность.
Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Мистическая гибель Гаспара
-
В старом трактире на окраине города, где стены были увешаны ржавыми шпагами и выцветшими портретами, часто собирались молодые офицеры. среди них находился и тот, чье прозвище, которое звучало как заклинание — Гаспар.
Ввсякий, кто выходил против него на поединок, возвращался с раной — иногда лёгкой, иногда тяжёлой, но всегда с поражением. Говорили, что сам воздух вокруг его шпаги звенит, будто струна, и что он слышит дыхание противника раньше, чем тот решит нанести удар.
Но Гаспар не был счастлив. Слава непобедимого дуэлянта стала его проклятием. Каждый новый вызов был похож на тень, что ложилась на его жизнь. Он устал от крови и от взглядов, полных страха и зависти.
Однажды в трактир вошёл человек в простом сером плаще. Он не назвал своего имени, лишь сказал:
— Я слышал, ты непобедим. Но непобедимость — это иллюзия.
Гаспар впервые улыбнулся: наконец появился тот, кто не восхищался и не боялся, а говорил прямо. И в ту ночь он понял: настоящая дуэль ждёт его не на площадке с шпагами, а внутри самого себя — между гордостью и желанием обрести покой.
С этого момента его жизнь изменилась, хотя он по-прежнему слышал смех молодых офицеров, но легенда «Гаспара» осталась только в их разговорах...
Всё было кончено. Очередной безумец, осмелившийся вызвать на дуэль гранда Карлоса де Сан Фуэне, мастерски владевшего шпагой и оттого получившего нарицательное дуэлянтское прозвище Гаспар, стоял над лежащим на земле телом,с проткнутым горлом.По камню мостовой тонкой струйкой стекала кровь.Убийца, известный всей Сарагосе своим петушиным нравом, готов был с достоинством покинуть место поединка.
Но не тут-то было! За его спиной раздался зловещий возглас:
— Святая инквизиция!
Гаспар обернулся. Не было никаких сомнений: перед ним стояли трое святых отцов в рясах с откинутыми капюшонами. Их глаза горели злобным блеском, словно у хищников, почуявших добычу. Будь это разбойники — он бы не дрогнул. Но сейчас перед ним стояли не просто люди, а двуногие орудия убийства. Правда, они убивали именем Христа, и это было особенно страшно. Любого, приговорённого ими к костру, не мог помиловать даже сам испанский король.
Вот почему Гаспар благоразумно опустил шпагу и даже попробовал пошутить:
— С каких это пор инквизиция интересуется дуэлянтами?
— С тех пор, — холодно ответил старший, высокий монах с лицом, словно высеченным из камня, — как кровь проливается на улицах города без благословения церкви. Ты думаешь, твоя шпагa служит чести? Нет. Она служит гордыне. А это — первый шаг к ереси.
Секунданты, ещё недавно гордо стоявшие рядом, поспешно отступили в тень. Никто не хотел оказаться рядом с человеком, на которого пал взор инквизиции.
— Я защищал своё имя, — тихо сказал Гаспар. — И если это грех, то пусть судит меня Бог, а не люди.
— Мы и есть Его суд, — отрезал другой, более молодой, но глаза его горели фанатичным огнём. — Ты пролил кровь. Ты смеялся над законом. Теперь ты ответишь.
Гаспар поднял голову. Внутри него боролись два чувства: привычная гордость дуэлянта и странное, новое ощущение — что настоящая битва только начинается. Не со шпагой в руке, а с самим собой и с теми, кто считал себя голосом небес.
Он медленно шагнул вперёд, и тень от факела, который держал один из монахов, легла на его лицо.
— Если вы хотите моей крови, — сказал он твёрдо, — то знайте: она не спасёт вас от собственной тьмы.
И в этот миг улица, казалось, замерла. Сарагоса слушал, предчувствуя, что впереди — история, которая станет легендой.
— А что, как же Божья заповедь: «Не убий»? — с издёвкой спросил стоявший слева непоказный, морщинистый инквизитор. Его голос был сух, словно треснувший пергамент.
Не скрывая презрения, он продолжил:
— Количество твоих жертв, Гаспар, уже превысило сотню. И этот, — он ткнул крестом в распластавшегося на мостовой покойника, — далеко не первый. К тому же он был не последним лицом во французском посольстве.
Слова его прозвучали как приговор. В глазах инквизитора не было ни сомнения, ни жалости — лишь холодная уверенность человека, привыкшего вершить судьбы.
Гаспар промолчал. Он знал: теперь речь идёт не о дуэли, не о чести, а о политике и власти. И эта смерть, может стать поводом для куда более страшной расправы.
— Убитый тобой был не последним лицом во французском посольстве, этот свежеубиенный, — с издёвкой произнёс морщинистый инквизитор. — Это уже пахнет международным скандалом.
- Нашли кого жалеть — французов! Из них каждый третий гугенот.
Старший из тройки резко перебил его:
— Только не стройте из себя ревнителя веры,убийца. Следуйте в карету. По прибытии в каземат разговор будет по существу. Ваша судьба будет зависеть только от вашей искренности. Нам нужны правдивые ответы.
Гаспару было известно, чем заканчиваются разговоры с инквизицией и её ревностными монахами. Вот почему, садясь в карету, которая по сути была тюремной, он лишь буркнул сквозь зубы:
Очень трудно начинать новый текст, живя по-прежнему в беспортошной агрессивной, будто навсегда подложной среде, но кто-нибудь обязан это когда-нибудь делать, честно не прощая это проклятое время...
В моем детстве ни коты, ни кошки не имели право на окрестное существование. Слишком все было не по-кошачьи голодно и пространно. Куда не кинь — люди, куда не посмотри — евреи и маромои. Нет, ещё были и сидельцы, и инвалиды, и босяки, но то такое. У этих не спросишь ни имени, ни национальности... Имперский поддон, на котором мелькали даже расжиревшие гипертрофически в пору нынешней независимости разом и крупно заматеревшие антисемиты.
И вокруг этих слов — воздух, густой и тяжёлый, словно дым от дешёвого угля. Время было не сахар: оно ломало голоса, делало шаги вязкими, а лица — одинаковыми, будто их вырезали из одного серого материала. Мир казался бесконечно тесным, и даже кошки, вечные спутники человеческой бедности, не находили себе места.
Каждый день был похож на другой: шум базара, запах железа и хлеба, редкие вспышки смеха, которые тонули в общей усталости. Люди жили как будто на краю доски, где любое движение грозило падением. И всё же именно в этой суровой пустоте рождалась странная сила — память, которая не даёт забыть, как трудно было дышать, когда вокруг не хватало ни пространства, ни тепла.
-
И всё-таки это был не штетл, не тот старый еврейский мир с тесными лавками и гулом базара, а барачная улица наспех сляпанных щитовых домов, поставленных на кривых цементных крестах. Таких улиц в начале этой подлой войны налепил бесноватый Путин для украинских переселенцев в Сибири — с тощими фундаментами, вгрызавшимися в вечную мерзлоту, будто в чужую кость.
Украинского в них было мало — разве что одна-единственная бетонная шпала, положенная по диагонали, как память о дворовых подвалах, где ещё до войны крестьяне укрепляли землю, засыпали гравий, пробетонировали будущий пол. Но то было в сёлах, у украинцев.
А в Киеве — иначе. Там еврейцам подвалов не полагалось: под землёй заводились лишь крысы. Огромные, тощие, грязно-серые, вечно сердитые на окрестное человечество. Подвалов не было, но крысы были. Они жили в щелях, в подворотнях, в тёмных углах, словно сама тень войны, отчего казалось, что именно они — настоящие хозяева города.
Ведь кошек на этих барачных улочках не было, оттого там и водились только обнаглевшие крыски Лариски.
-
Ай да вспомним братцы, ай да двадцать первый год.
Или
Киевский спиричуэлс
Бульонная улица тянулась угрюмо, как застывший аккорд: деревянные рундуки, обитые танковой сталью, казённый зелёный цвет, крючковатые скобы — когти чудовища, готового схватить прохожего. В детском воображении они были страшнее любого зверя, и именно сюда приводил меня дед, чтобы купить поштучно «Беломорканал». Он считал копейки, копил неделю, чтобы взять по три копейки за штуку, и в этом ритуале было больше судьбы, чем в самой папиросе. Начал курить в двенадцать лет и всю жизнь считал это грехом, хотя за плечами у него был ГУЛАГ.
Но улица хранила не только его шаги. Здесь жили киевские еврейские босяки конца двадцатых — худые, быстрые, с гармошкой и гитарой, с голодом в глазах и отчаянной веселостью. Они не дожили до Бабьего Яра, их смела война и уничтожение. А дед дожил, пережил и их, и тех сверстников, что остались на большой сталинской зоне.
И рядом с ними — блудницы с их хаерами, гопники с ножами, энкавэдисты в яркой истребительной пене. Но были и другие: дамские портные, пахнущие утюгом и накрахмаленной тканью, шившие платья для тех, кто ещё верил в праздник. Лабухи с потёртыми футлярами перебивались игрой на свадьбах и в трактирах, их скрипки звучали то весело, то горько.
Все эти голоса — блудниц и портных, босяков и музыкантов, гопников и энкавэдистов — складывались в один городской спиричуэлс. И дед, вытаскивая из кармана смятые монеты, был его частью: маленький грех, тяжёлый как память целого поколения, исчезнувшего в сталинских лагерях и в Бабьем Яру.
-
Сатирический памфлет (2026)
Иррациональное не получает развития в мире информационных технологий. Гаджеты, виджеты, алгоритмы — всё рачительно, всё последовательно, всё подчинено процедуре. Но боковое зрение — оно вне алгоритмов. Оно — единственный способ подглядеть в иные миры.
Мы не успеваем рассмотреть сытые мирки нуворишей. Откуда в нас такая зашоренность? Почему мы позволяем им быть понятными лишь в полуголом кальсонье одеяльном? Это ведь всего лишь новая ипостась воровской сытости.
Космоверетена прилетают не за звёздами, а за нашими воришками. От парковки на дальней Троещине до кулуаров Кабмина — один и тот же маршрут жадности. Смотришь на этих плутов и поражаешься: как они нас приручили? Стоит выйти в верблюжьем одеяле на Андреевский спуск — и тут же заберут. А весь Киев будет обсуждать не их преступления, а то, почему я двадцать семь часов не испражнялся.
Камеры, стукачи, светские пейсы, интервью о «лексусах» и «мальбахах» — всё это лишь декорации. Мы — зашоренные зрители, которым внушили верить, а не думать. Так проще. Так удобнее для тех, кто крадёт.
Космоверетена должны снять с нас шоры, открыть боковое зрение. Но мы всей страной доверились ВОРУ, о котором знали и промолчали. Без веры — как жить? Пошли суициды, за ними пришли дестройщики. Размеренно, привычно, тупо и страшно.
Английский язык точили до лезвенности, до определённости. Эскалибур — символ вечных ценностей. Но в стране Воров нет вечных ценностей. Всё протухло, всё просело, всё украдено до нас.
Как же поколения умудряются красть у великодушных и ошельмованных? А стать бы всем нам под Кабмином в верблюжьих одеялах с подписью: «ОДИН ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ». Как некогда при Совке: «АДЫН ДЫНЬ — АДЫН РУПЬ».
Грош нам цена, если моральные мерки для сатрапов всё ещё ордынские. «ОДИН ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ» — и в народный суд, сдавайтесь! Я уже вижу их боковым зрением: всем общаком национальным идут сдаваться.
-
Кое- что о «творческой разведке» с краткой преамбулой или "блеск и нищета" литературной концепции киевского писателя Веле Штылвелда
---
Эта работа началась как творческая разведка: мы пробовали разные формы — очерк, объективку, расследование — чтобы нащупать тот тон, который способен передать внутреннюю драму Веле Штылвелда. Постепенно стало ясно, что сухая хроника и формальные справки не объясняют его литературного выбора. Истинная причина лежит глубже — в его уязвимости и недоверии к современникам, многие из которых проявляли агрессивную ксенофобию.
Веле Штылвелд жил в атмосфере подозрительности и жестокости. Он понимал: любое откровенное самораскрытие может быть использовано против него. Поэтому его тексты лишены психологической глубины — не потому, что он не умел её создавать, а потому что не мог позволить себе такой риск. Его творчество стало бронёй, построенной из слов, где форма заменяла исповедальность, а структура — внутреннюю драму.
Так рождается парадокс: отказ от психологических практик был не слабостью, а защитной стратегией. Штылвелд писал так, чтобы его нельзя было ранить через слово. Его произведения — это не зеркало души, а стена, возведённая человеком, слишком хорошо знавшим цену человеческой агрессии.
--
Сегодня многие задают мне один и тот же вопрос — и по телефонным звонкам, и в семейных разговорах чувствуется, будто я написал духовный некролог. Но если это и так, то не для себя лично, а скорее для времени, в котором нужно было уметь растворяться и приспосабливаться.
Сейчас открываются новые возможности, которые я собираюсь попробовать использовать в этом году. Не обещаю, что все попытки будут успешными, но там, где удастся, это будет похоже на подвиг барона Мюнхгаузена, который вытянул себя за волосы из болота.
А пока это духовное болото остаётся вязким и продуктивным: оно постоянно стремится повторять прошлое, закрепляя его во мне навсегда. Поэтому остаётся одно — жить и снова вытягивать себя за волосы, ведь болото всегда будет под ногами, в той или иной форме.
