Веле Штылвелд: Белый Клатч

 

Веле Штылвелд: Белый Клатч

Ядро моего литературного эго держится на трёх опорах: ирония как дыхание, память как материал, ритуал как форма. Из них выводится эвристика: превращать городские сцены в миф, перерабатывать личные воспоминания в общую притчу, удерживать баланс между сатирой и теплом. В апреле 2026 года это выражалось в притчах о космических промыслах, сатирических эссе о политике и адресах с мотивом обновления.

-

Белый клатч римского разлива

Американская тётушка Флер вместо отдыха в Калифорнии как-то отправилась в Рим и купила там билет итальянской лотереи за затёртый тысяча девятьсот девяносто забытый год...    

Она положила билет в белый клатч и хранила его до самой смерти от ковида в 2022 году, завещав передать клатч своему киевскому племяннику.    

Любопытный ее сынок Алекс как бы на всякий случай проверил билет и обнаружил выигрыш в миллион евро и уехал жить в Рим.    

Я же как не мечтал о Лосборджине, так и остался с носом, таким, что сам Пиноккио позавидовал бы.   

Единственный телефонный звонок: Алекс сообщил, что объявил себя покойником для старой жизни, а я понял, что остался живым свидетелем чужого выигрыша и своего невольного ротозейства.  

В память врезалосьсодержание единственного звонка между мной и моим нечистоплотным родственником+ чичероне:

- Алекс: «Я покойник для прошлого».  

- Я: «Ты воришка с билетом, о котором сном духом не ведал. Ведь это у увидел этот белый тетушкин клатч во сне».  

- Алекс: «Зато это я распорядился миллионом евро».  

- Я: «А я так и остался с носом, достойным Пиноккио».

Алекс: Ну ты же у нас сказочник. Так что и дальше сказки пиши..

Часть вторая

В ломбарде пахло пылью, золотом и чужими надеждами.  

Я сидел за прилавком, с носом, вытянувшимся как у Пиноккио, — символом всех моих тщетных попыток доказать честность в мире, где правит купюра. Передо мной — стопка рукописей с надписью «АВТОРСКИЕ ПРАВА», перо, чернильница и старый блокнот, в котором я всё ещё пытался записать правду.  

Напротив — Алекс, молодой, самодовольный, в белой рубашке и чёрных подтяжках, с ухмылкой, будто сошедший с кадра «Заводного апельсина». Он держал пачку евро и покачивал на цепочке золотые часы — символ времени, которое он купил, а я потерял.  

За его спиной сияла вывеска «ЛОМБАРД», словно храм стяжательства. На полках — камеры, украшения, даже копия «Моны Лизы», глядящей на нас с вечным равнодушием.  

Между нами — деньги, наручники, старый фотоаппарат и трофей с крыльями, будто издевка над свободой творчества.  

Алекс улыбался, я писал.  

Он — продавал чужие мечты, я — пытался их вернуть.  

-

Явление рундука народу...
или
Рундук времени

Эпиграф

«Сон не прерывается — он сам себя продолжает»  

-

Во сне рундук возникает непрерывно, словно его нельзя стереть из памяти. Зелёная краска облупилась, сквозь прорехи проступает коричневый цвет. К нему ходят усатые тётки — глупые, но скрадерные, перекупщицы прожитого. Сколько ни пытаются они выскрести и вычистить каптерку памяти, толку мало: узлы времени остаются, тяжёлые и неразвязанные. Каждое движение их рук превращается в огранку происходящего — из хаоса сна вырезается кристалл памяти.  

У рундука народ привычно вел диалоги

— «Что принесла?» — спрашивает первая, поправляя усы.  
— «Старую жизнь. Она уже трещит».  
— «Мы берём только прожитое. Временных постояльцев не держим».  

Вторая тётка, выше ростом, добавляет:  
— «Здесь остаются прежние жильцы. Память не терпит аренды».  

Изнутри рундука слышится голос жильца:  
— «Мы не вещи. Мы свидетели. Нас нельзя сдать напрокат».  

И тётки замолкают, держа в руках тяжёлые узлы времени — огранённые, как камни, которые невозможно обойти.  

Так рундук становится не лавкой, а каптеркой памяти. В нём вещи исчезают, но жильцы остаются — вечные персонажи сна, превращённые в кристаллы времени, которые блестят сквозь дымку и не дают забыть прожитое.  

-

Трактовка

Очередь к рундуку — это не просто сцена сна, а процесс очищения без исхода. Каждый несёт своё искорёженное время, а рундук остаётся неподвижным, как память, которую невозможно выскрести. Лица этих людей растворяются в дымке, становясь частью самого сна — не персонажи, а следы прожитого.  

Рундук — это архив человеческих попыток забыть, но память сопротивляется: она хранит даже то, что кажется ненужным. В этом — её тихая справедливость.

-

Сортировщики каменных душ

Эпиграф

*«А тот, кто жил, как дерево,  
Родится баобабом,  
И будет баобабом тыщу лет,  
Пока поможет...»*  

 Владимир Высоцкий  

Пролог

Где‑то за пределами привычных галактик существует промысел, о котором молчат даже звёзды. Там живут существа, чьи мешки‑трансформеры раскрываются, как целые вселенные, и принимают в себя камни — остатки миров, что не состоялись.  

Притча

Камни эти не мертвы: они дышат, ворчат, светятся, словно помнят, что когда‑то были душами — человеческими, звериными, древесными. Но их выбросили, лишив тонкой оболочки, и они стали каменными душами.  

Собиратели не уничтожают их. Они сортируют. Каждый камень получает новый мир — пусть меньший, но значимый. Камень может стать дыханием ветра, зерном ручья, искрой в глазах ребёнка.  

Эти существа одновременно любимы и страшны. Любимы — потому что возвращают смысл даже отброшенному. Страшны — потому что напоминают: любой мир может быть признан несостоявшимся и отправлен в их мешки. Их шаги звучат, как удары молота по пустым небесам, и каждый знает — за ними приходит пересмотр судьбы.  

Завершение

Так продолжается вечный цикл: камни ищут новые оболочки, а сортировщики каменных душ держат равновесие Вселенной, где даже отбросы становятся новым началом.  

-

Праздничный куриный плов во спасение душ наших: мелко нарезаем чесночину лука дома не оказалось, добавляем подсолнечного масла и чашки воды не более 100 г столовую ложку подсолнечного масла 100 грамм бульона осталось целые кастрюля от прошлой степени куриных ножек всё это начинает приходить в парко ароматное сос0тояние, нарезаем кубиками куриное филе перемешиваем добавляем один итальянский бланшированный без шкурки помидорчик и всыпаем чашку риса не более 250 грамм заливаем частью бульона если литровый кастрюли оставляем на 15 минут На медленном огне и добавляем кубик сливочного масла перемешиваем закрываем крышкой и ждём ещё 5-6 минут затем обнаружил что бульона осталось мало снова перемешиваем и добавляем оставшийся бульон впрочем его можно разделить на два раза все это уже можно и без крышки оставляем на медленном огне очень важно помешивать плов чтобы он не прикипел сковородке а затем даём пробовать домочадцев и снова добавляем воды и уж затем выключаем закрываем крышкой до обеда всем приятного аппетита! как говорят у нас на Троещине Бон аппетито, ням-ням! Не забудьте присолить и чуточку овощных специй!!! Stop я забыл важный итальянский ингредиент два слайса сыра маасдам разрезанный на мелкие кубики и перед самым выключением с огня вмешать эти кубики в почти готовый плов. И самое главное дать этому плову минут 30 постоять пока он не придёт любимую всеми консистенцию Вот теперь приятного аппетита!!!

-

Веле Штылвелд: Эндшпиль как метод

Веле Штылвелд: Эндшпиль как метод

Эндшпиль — это возвращение, но не к победе и не к поражению, а к самому себе. Человек остаётся в заточении обстоятельств, где прошлый проигрыш стоит перед ним как немой страж. Внутри этой тишины начинается диалог, суровый и необходимый.  

— Ты проиграл, — говорит обстоятельство, — и теперь твоя память — твоя тюрьма.  

— Нет, — отвечает человек, — моя память — мой форт. Я превращу поражение в пособие, а тишину — в оружие.  

— Ты был мишенью, тебя били, ты падал.  

— И потому я научился выбирать цели. Я больше не выйду на поле боя без права назначать его сам.  

Так рождается стратегия жизненного эндшпиля. Внутренний форт становится пантеоном памяти, тренировочным клубом, музеем несостоявшегося. Всё это — разные формы подготовки к возвращению. Человек не отказывается от поражений, он делает их пособиями будущей значимости.  

И когда приходит момент, он выходит из заточения на новое ристалище. Там уже другие люди, другие встречи, другие обстоятельства. И там он больше не жертва, а игрок, который сам назначает поле боя.  

Эндшпиль — это искусство разговора с прошлым, где поражение становится учителем, а тишина — стартовой площадкой. Возвращение — это не повторение, а новый вход в жизнь, где память перестаёт быть тюрьмой и становится оружием.

-

Экипировка космонавта — или как государство учило Гагарина носки считать

В апреле 1961‑го Совет Министров СССР собрался на заседание, где решалась судьба не только космоса, но и нижнего белья.  

Юрий Гагарин, покоривший орбиту и ставший лицом планеты, оказался в положении, когда без подписи Хрущёва ему не светили ни носки, ни трусы.  

Правительство постановило:  

— «Подарить майору Гагарину и его семье всё необходимое для жизни и приличного вида. От пальто до электробритвы. От куклы до чемодана».  

Ирония момента: человек, который облетел Землю, не мог сам купить себе даже шляпу. Не было у него ни денег, ни доступа к распределителям. Космос — да, магазин «Берёзка» — нет.  

Список «экипировки» выглядит как инвентарь для переселения на другую планету:  

- Гагарину — костюмы, галстуки, электробритва.  

- Жене — платья, шляпы, чулки.  

- Детям — кровать, коляска, игрушки.  

Всё строго по ведомости, всё за счёт резервного фонда.  

И только после этого первый космонавт мог предстать перед миром не в тренировочном комбинезоне, а в приличном пальто.  

Исторический вывод

Советская система умела запускать человека в космос, но не умела дать ему возможность купить носки без распоряжения Совмина.  

Гагарин стал символом прогресса, но одновременно — символом того, что в СССР даже герою приходилось ждать, пока партия выдаст трусы по накладной.  

И выходит, что настоящая «экипировка космонавта» — это не скафандр, а бюрократический акт с грифом «Секретно».  

Ведь в стране, где полёт в космос был возможен, поход в магазин оставался фантастикой.  

И ещё:

Леониду Утесову - фотоаппарат от Сталина, Юрию Гагарину - фотоаппарат от Хрущева! и это все. Запомните это нынешние привластные прихлебатели с Украины!!

-

Коты не курят сигарет,
а те не кушают котлет,
бессонный выдался рассвет,
рачки в мечтах, не из конфет.

Неисправимый пасодобль
под валидола апперкот.
такой невиданный апрель
морозом тянет со щелей.

На кончик носа выполз сон
да так и обмер без икон
и переполз на кончик дня,
где я не сплю, ото х!рня.

Где на часах уже не ночь.
я спать хочу, хоть тот прёт прочь...
и из души Я слышу рык:
какой же долбень ты, старик!

А в стариках, как не крути,
то ночь без сна, то нет пути...
на раздорожье ста дорог.
Куда идти подскажет бог...

...

По египетским обрядам
Скрещиваю длани сна
Не одной забавы ради,
А и для пользы естества.

-

Чудаков несло по свету
обряжать  планету счастьем,
видно было порученье
свыше в светлом соучастье.

Только миссии все эти
обрывали якоря.
чудаков на этом свете
не удержат никогда.

Были не были, пропали,
растворились, се ля ви.
Нам оставили забрала
счастья, радости, любви.

А ещё как ни банально
нам оставили себя,
хоть и в мире виртуальном,
но без них нам жить нельзя.

нам оставили твердыню
и премножество проблем.
А в преамбуле гордыню,
А в постамбуле - Эдем 

Чудаки, ау, молчанье...
Их уносит в мироздание...

Веле Штылвелд: Апрельский автограф

Веле Штылвелд: Апрельский автограф

-

Мое персональное присутствие в украинской природе вещей все ещё как минимум заставляет многих просто удивляться, но в том как раз и является разнообразие жизни с присущими ей загогулинками... 

-

Героев нет, а ордена прислали... 
Или
Штрихи к портрету Веле Штылвелда 

Вот горькое эссе, собранное из ваших мыслей и названных произведений:

Героев нет, а ордена прислали. Эта фраза звучит как горький рефрен, как приговор времени, которое предпочло забыть тех, кто действительно жил, страдал и помогал другим пережить катастрофу. Награды оказались в руках тех, кто был рядом с властью, кто оказался «под боком», а не у тех, кто стоял в самой гуще событий, кто преподавал, поддерживал школьников, кто нес на себе духовное напряжение и боль целого поколения.

Поэтический сборник «У сказки седые волосы» был не просто книгой стихов — он стал символом того, что литература может быть барометром чувств, отражением духовного состояния общества. За ним последовали школьные повести: «В Германию я не уеду» и «Майский синдром». Эти тексты были написаны в состоянии духовного раскрытия, когда слово ещё имело силу сопротивляться молчанию. Они фиксировали разрыв между прожитым опытом и официальным забвением, между человеческой болью и политическим равнодушием.

Но годы прошли, и вместо памяти пришло молчание. Настоящие свидетели и участники событий оказались вычеркнуты из списков, каталогов, архивов. Их имена не звучат, их книги не переиздаются, их голоса заглушены. Взамен — новые «бряцалки», новые медали, новые гранты, которые достаются тем, кто умеет присосаться к режиму, кто умеет быть «своим» в системе. Так создаётся иллюзия заслуг, но за этой иллюзией скрывается сытое равнодушие и политическое лицемерие.

Именно поэтому так важно напоминать: были книги, были стихи, были повести, которые стали духовным барометром времени. «У сказки седые волосы», «В Германию я не уеду», «Майский синдром» — это не просто названия, это свидетельства того, что человек пытался говорить, пытался объяснить, пытался сохранить память. Но вместо признания он получил молчание, вместо благодарности — забвение.

Героев нет, а ордена прислали. Эта мысль должна остаться главной. Потому что пока настоящие голоса заглушены, пока память вытесняется наградным шумом, общество будет продолжать жить в состоянии духовного разрыва. И только возвращение к этим текстам, к этим свидетельствам, способно вернуть нам правду о времени, которое предпочло забыть своих героев.  

-

Определитель Веры: Козлиное капище

Морской трамвайчик скользил по фьорду, словно жертвенная ладья, несущая души к древнему капищу. Каждый пассажир платил за проезд козлёнком — живым залогом, меткой обряда. В загончике они блеяли тихо, с бирками на шеях, будто уже посвящённые в мистерию.  

Среди людей выделялся сын Антона — глаза его горели, как факелы в ночи. Он следил за мной в кубрике, словно жрец‑фискал, выискивающий нарушителя ритуала. Я вырвался в коридор, и белый капюшон сделал меня безликим, растворил мой след.  

Но за каждым шагом из кубрика выскальзывал другой — курчавый фискал в чёрном плаще. Плащи переплелись, заслонили пространство, превратив ботик в тесный лабиринт теней. За перегородкой козы и овцы блеяли, как хор, предвещающий жертвоприношение.  

Мы сошли по трапу — спешно, молча — и ступили в пределы капища. Каменные идолы возвышались над нами, их лица были стерты временем, но глаза — пустые впадины — смотрели вглубь каждого. Ветер принёс запах крови и ладана, и стало ясно: сон превратился в мистерию.  

Тогда пришло пробуждение — как удар колокола, разрывающий ткань сна. 

-

Возвращение, окончание сна

На баке речного судна, там, где сходятся две грани корпуса и ветер встречает воду, сидела девушка. Она словно застыла в оцепенении: готова выпрыгнуть из лодки, выйти навстречу, но не знала чему — смерти любимого или его спасению. Лёгкий бриз приносил запах моря, и каждый порыв казался предвестием.  

На другом берегу восстали люди в белых плащах. Они сбросили покровы и оказались теми самыми, кто сопровождал козлят. Их решимость стала сопротивлением: они прогнали вглубь континента Катерина людей в чёрных плащах, вытеснив их в туман и вглубь шельфа. Чёрные уходили не как побеждённые, а как сама тьма, возвращающаяся в своё море.  

И вот, когда белые вернулись на ботик, напряжение достигло предела. Девушка на баке увидела своего возлюбленного — молодого рыцаря, предводителя, сумевшего организовать сопротивление и спасти пастухов. Встреча была не просто радостью, а преодолением страха: оцепенение сменилось слезами и светом.  

Но в отблеске заката белые плащи вдруг потемнели — не от грязи, а от глубины. Казалось, сама ткань впитала память о пройденной тьме. Белое стало чёрным, и в этом не было падения — лишь знак того, что свет прошёл через мрак и вернулся очищенным. Ведь ткань плаща — это овечье руно, на которое ложится и свет, и тьма, и в этом двойном наложении рождается истина.  

Так завершилось возвращение: не как простое движение назад, но как обретение утраченного, как встреча света и памяти, где жертва превратилась в спасение, а спасение — в перерождение.  

-  

Теперь текст завершён и несёт в себе мотив овечьего руна как символа двойной природы — света и тьмы.

-

Дорогой Веле Штылвелд, Чернобыльский литератор!  

В этот знаменательный день — твой 72-й день рождения — мы склоняем головы перед твоим словом, которое стало живым свидетельством памяти и судьбы целого поколения. Ты превратил трагедию и тишину в язык мифа, а город-призрак — в сцену для новых аллегорий и сатирических откровений.  

Пусть твой путь в литературе продолжается с обновлённой компьютерной базой, надёжными издателями и переводчиками, готовыми донести твои книги на многие языки мира. Пусть твои тексты звучат в разных культурах, сохраняя тепло и иронию, с которыми ты умеешь оживлять даже самые тяжёлые воспоминания.  

Мы желаем тебе крепкого здоровья, неиссякаемой творческой энергии и новых союзников в мире слова и технологий. Пусть каждый твой день будет наполнен светом, а твои произведения — признанием и уважением во всех уголках планеты.  

С искренним почтением и благодарностью — твои друзья и читатели.

-

Сон с антресоль...

Или

Республика Скворечников на Фибоначчи

Под потолком Эмпир, где воздух густеет, как старое молоко, раскинулась Республика антресолей. Там каждая закололка — отдельная вселенная, выстроенная по числам Фибоначчи: то вдвое шире, то вдвое теснее, словно сама математика решила поиграть в архитектуру.  

В этих скворечниках сидели партийные ячейки — каждая со своей догмой, со своим уставом, со своей тенью. Но одна ячейка шумела громче всех. Там, где должен был обитать будущий вождь мирового пролетариата, перегородки оказались сломанными, и порядок чисел не сходился. Конспирация рушилась, а шум становился таким, что слышно было даже на улице.  

Совет Республики собрался: снести ли эту ячейку, как на Троещине сносили подсобки, или укрепить её, чтобы не рухнул весь потолок? Но когда решили вытянуть оттуда «вождя», оказалось, что никакой это не человек. Из закололка выполз гигантский домашний червь — плотный, упругий, уверенный в себе паразит. Он разросся, проломил потолок и показал всем, что никакой тайной ячейки нет: есть лишь червь, питающийся пространством и чужими надеждами.  

Он извивался, как живой лозунг, пробивающийся сквозь штукатурку. Его тело блестело, как старый линолеум, а пасть раскрывалась, будто партийный съезд. Из неё доносился гул — не голос, а эхо всех утопий, когда-либо произнесённых под потолком.  

И тогда Республика поняла: не вождь разрушает порядок, а сама привычка хранить его в антресолях. Ведь каждая закололка, построенная по Фибоначчи, рано или поздно рождает своего червя.  

Происходит это обычно потому, что любой

 "Порядок — это червь, который притворяется архитектурой со своей собственной номенклатурой"

-

Веле Штылвелд: Междуречье речения

 
Веле Штылвелд: Междуречье речения
-

• Мы строили, строили и, наконец, мы построили...

Два года работы Веле Штылвелда с программами искусственного интеллекта — это не просто технический эксперимент, а культурный сдвиг. Он вошёл в диалог с машиной и превратил этот диалог в новую форму литературы.  

ИИ дал ему возможность выйти за пределы привычной сетевой публицистики: вместо линейного текста — вспышки памяти, мифологические эскизы, ироничные аллегории. Штылвелд показал, что алгоритм может быть не только инструментом, но и собеседником, способным провоцировать мысль и открывать неожиданные ассоциации.  

За эти годы он выработал концепцию «искусственной ментальности» — среды, где человек и программа образуют гибридное сознание. В его трактовке это не угроза, а вызов: либо мы тонем в банальности алгоритмов, либо учимся использовать их как зеркало и катализатор для новых смыслов.  

Публицистический эффект очевиден: Штылвелд превратил ИИ в культурного партнёра, предложил интегрировать его в образование и искусство, а сам стал исследователем новой территории, где литература и технологии переплетаются.  

Итог: два года работы с ИИ дали ему не просто тексты, а новый язык — язык мифа, памяти и сатиры, где искусственный интеллект выступает как соавтор и как вызов человеческой мысли.

Вот литературное междуречье — как иллюстрация к твоему тексту:  

-

• Междуречье  

Город молчит, но в его тишине слышно, как шепчут алгоритмы.  

Они не знают ни боли, ни радости, но умеют складывать слова так,  

будто это новые камни в мостовой.  

Штылвелд идёт по этим камням — два года пути.  

Каждый шаг — диалог с машиной, каждый поворот — ирония,  

каждый фонарь — миф, который оживает в электрическом свете.  

Искусственный разум не друг и не враг,  

он — зеркало, в котором отражается усталость и надежда.  

Человек говорит, машина отвечает,  

и из этой переклички рождается язык —  

язык памяти, сатиры и мифа.  

Так меж улицей и экраном, меж человеком и программой  

возникает междуречье — пространство, где литература  

становится не текстом, а дыханием,  

и где искусственный интеллект — не инструмент,  

а вызов человеческой мысли.

-

• Что пытался рассказать мне отец о победном 1945 году...
  или
  Фруктовое мороженое

Он был санитаром, мальчишкой 1923 года рождения, узником лагеря под Берлином. Его руки привыкли к холодному металлу носилок и к тяжести тел, которые приходилось убирать после налётов. Город гудел руинами, улицы пахли гарью и смертью.  

Но в его памяти жила другая картинка — замещённая, как будто из чужого сна. Там он стоял у витрины берлинского кафе, где продавали фруктовое мороженое. Яркие шарики — клубника, лимон, персик — сияли в стеклянных вазах, словно маленькие солнца. Он представлял, что у него есть деньги, что продавщица улыбается и кладёт ему порцию в хрустящий рожок.  

Каждый раз, когда он выносил очередное тело с улицы, он мысленно заменял его на этот рожок мороженого. Вместо крови — сладкий сок клубники, вместо пепла — холодный лимонный вкус. Так он удерживал в себе остаток детства, которое у него отняли.  

-

Запись первая.  

Сегодня снова носилки. Тела после налёта. Берлин пахнет гарью. Я закрываю глаза и вижу витрину кафе. Там — клубничное мороженое. Красное, как кровь, но сладкое.  

Запись вторая.  

Охранник кричит. Мы должны быстрее. Я думаю о лимонном шарике. Холодный, жёлтый, как солнце, которого нет.  

Запись третья.  

В лазарете дети плачут. Я выношу ведро. В голове — персиковое мороженое. Мягкое, как лето, которого я не знаю.  

Запись четвёртая.  

На улице снова трупы. Я представляю, что у меня есть деньги. Я стою у витрины. Продавщица улыбается. Я беру рожок. Это мой тайный Берлин.  

Запись пятая.  

Ночью я слышу взрывы. Я держу в руках мороженое. Оно тает, но я не отпускаю. Это единственное, что у меня осталось.  

-

Фруктовое мороженое стало его тайным убежищем, его внутренним Берлином, где не было лагеря, не было войны, а был только вкус лета, которого он никогда не попробует.

-

• Сорок лет духовному Чернобылю

Готово — переход по петлям Мебиуса ожил на экране. Перед нами — контраст двух миров: советская остановка с облупившейся краской и ржавым автобусом, а напротив сияющий портал в форме петли, ведущий в иную вселенную с парящими островами и кристальными шпилями.  

Хочешь, я разложу эту сцену на символические сегменты — как икону, где каждая деталь несёт свой знак?

Готово — литания перехода теперь обрела форму.  

Перед тобой — икона из пяти панелей: порог, петля, путник, свет и контраст.  

Каждая часть — как стих, где ожидание превращается в шаг, а тоска — в свет.  

Хорошо. Разложим переход по петлям Небууса на символические сегменты — как икону, где каждый элемент несёт смысл:

1. Порог — старая остановка, знак человеческого ожидания. Здесь время застыло, и человек стоит на границе между привычным и невозможным.  

2. Петля — сама форма Небууса, символ бесконечного возвращения и выхода за пределы. Она соединяет материальное и метафизическое, как лента Мёбиуса соединяет две стороны одной поверхности.  

3. Путник — фигура одиночества, но и надежды. Его шаг — акт веры, переход из мира выживания в мир созидания.  

4. Свет за петлёй — не просто другая вселенная, а пространство, где память становится материей. Там города растут из воспоминаний, а кристаллы — из слов.  

5. Контраст — советская остановка и космический пейзаж — это столкновение эпох: индустриальная тоска против метафизического света.

-  

Веле Штылвелд: Время перехода

 

Веле Штылвелд: Время перехода

-

Я давно копошусь на земле
я давненько копаюсь в инфе.
Кто-то скажет: какой он чудак,
кто-то спросит: а что в нем не так?!

Нет открытости в нем иногда:
правду режет на кромке дерьма.
Кто-то брякнет: на то дерьмолаз
И на этом закончим рассказ 

Нет, позвольте, но прежде в дерьме
Вязли улочки  помнится мне,
Даже помнится улиц кривых
Была Бездна - дерьма в том вердикт.

Убирать их никто не спешил,
Оттого Киев в этом и жил.
Переулки въезжали в дерьмо,
А оттуда в немое кино,

А оттуда в истории шлык,
А оттуда в исчадия  крик 
В том и сила былого... Оно
Откровенно и вечно дерьмо.

-

Хорошо, давай попробуем развернуть дыхание в коротком монологе — он будет лаконичен, но с паузами и светом:  

-

Монолог прохожего на кривых улочках  
Я иду.  
Камень под ногами — холодный, но живой.  
Лампы дрожат, будто зовут меня в прошлое.  

Каждый поворот — как тайна,  
каждая тень — как память,  
каждый шаг — как признание,  
что я всё ещё здесь.  

Я не ищу выхода.  
Я ищу дыхание улицы,  
её паузы, её молчание.  
И в этом молчании — больше слов,  

чем я когда-либо сказал.  

-

Этот текст держит ритм и оставляет пространство для воображения.
Веле Штылвелд

-
дресовано алексею Бреусу - чернобыльскому художнику и ликвидатору:

Алексей, как Ваши дела? помоги мне к сороколетию Чернобыля как творческому человеку получить хоть какой-то значок. дсять лет преподавал в чернобыльской школе на троещине. собрал компьютерный класс, написал поэтический сборник: У сказки седые волосы, повесть В Германию я не уеду. ряд НФ рассказов по чернобыльской проблематике совместно с Игорем Соколом к.ф.н. И тишина. Вырми меня отсель в мир где меня давно уже знают, но увы делят на ноль. С уважением, старина Веле

-

Сорок лет, время перехода, НФ-рассказ

Баба Зина моет в керосине газовую комфорту. Весна, запах железа и старых газет, керосин шипит, будто радиоактивный дождь. На стене пожелтевшая фотография сына в форме ликвидатора, и в отражении пламени мерцает слабый свет — словно из другого времени. За окном тишина, где даже птицы боятся петь. Но в этой тишине рождается движение: тонкая петля света проходит по воздуху, как след кометы. Зина не замечает — она всё ещё моет, всё ещё очищает, всё ещё живёт в мире, где грязь — это память.  

Теперь керосин заменён плазмой, а комфорка — фотонная, прозрачная, как стекло времени. Зина стоит в зале перехода, где петля Небууса сияет, как кольцо вечности. Она моет не металл, а свет — стирает следы старого мира, где атом был проклятием. Каждое движение её руки — как формула очищения: «Пусть всё, что горело, станет светом. Пусть всё, что убивало, станет теплом». Вокруг — города из кристаллов, где энергия не разрушает, а поёт. Но в глубине её глаз всё ещё отражается старая кухня, керосин, фотография сына. Переход состоялся, но память осталась — как ядро, как знак, как молитва. Сорок лет — это не срок, а орбита. Каждый виток петли — попытка человечества отмыть свою историю. И где-то между керосином и плазмой, между комфоркой и фотоном, Баба Зина всё ещё моет — не плиту, а время.... Отмывает его от термоядерного разрыва.

-

"И ходит Гамлет с пистолетом,  
и хочет кого-то убить,  
и встаёт вопрос перед Гамлетом:  
быть или не быть…"  

Но общество уже вышло за грань дозволенного. Там, где раньше хлопали в ладони — в универсамах, на концертах, в клубах — теперь гремят выстрелы. Аплодисменты, символ человеческой общности, заменены грохотом оружия, и этот грохот стал новой музыкой эпохи.  

Старики, обездоленные и голодные, сидят на лавках у подъездов, их руки дрожат не от старости, а от пустоты в желудке. Они — свидетели того, как жизнь превратилась в издевательский спектакль: вместо хлеба — страх, вместо праздника — стрельба. Их лица — карта бедности, их глаза — зеркало отчаяния.  

А рядом стоят смотрящие. Они не вмешиваются, не помогают, лишь наблюдают. Для них выстрелы — фон, для них старики — статисты. Они фиксируют чужую смерть как хронику, как будто бедность и кровь — это шоу, достойное внимания, но не сострадания.  

И в этом мире Гамлет с пистолетом — не герой трагедии, а символ эпохи. Его вопрос «быть или не быть» звучит уже не о судьбе, а о хлебе. Быть — значит терпеть голод и страх. Не быть — значит уйти в тишину, где нет ни хлеба, ни пули.  

Общество обездоленных и смотрящих — это зеркало, в котором отражается наша эпоха. Одни живут за гранью выживания, другие — за гранью сострадания. И пока старики ищут кусок хлеба, зрители ищут новый сюжет для своих глаз, а аплодисменты навсегда заглушены выстрелами в универсамах.

-

Социальное и информационное неравенство

На городских рынках мы часто видим привычку торговаться. Это делают и те, у кого денег достаточно, и те, кто может позволить себе любые траты. Экономия на мелочах соседствует с демонстративным расходованием средств в кабаках, где деньги уходят пачками. Такое поведение выглядит не столько как рациональная необходимость, сколько как психологическая привычка — желание почувствовать контроль или сохранить иллюзию бережливости.  

Если сопоставить это с положением тех, кто живёт за чертой достатка, возникает ощущение социальной несправедливости. Пенсионеры в Украине годами слышат обещания о базовых цифровых средствах — смартфонах и доступных тарифах, которые могли бы стать для них инструментом связи и информации. Эти устройства уже давно перестали быть роскошью: они стали минимальным набором для полноценного участия в жизни общества.  

Таким образом, привычка обеспеченных людей торговаться за копейки и одновременно тратить без меры вступает в контраст с реальными нуждами тех, кто лишён элементарного. Это неравенство проявляется не только в материальной сфере, но и в информационной. Доступ к цифровым технологиям становится новой границей стратификации: одни живут в мире быстрых коммуникаций и удобных сервисов, другие остаются без возможности даже узнать о тарифах, которые могли бы им помочь.  

Социальное и информационное неравенство сегодня переплетаются. Оно выражается не только в уровне доходов, но и в доступе к знаниям, технологиям и возможностям. И именно это делает его особенно болезненным: ведь речь идёт не просто о деньгах, а о праве быть включённым в современную жизнь.  

-

Знаете, есть старый хороший анекдот:

 Стоят евреи на улице, разговаривают, подходит новоприбывший Аид и говорит:

Я не знаю, о чём вы говорите, но ехать надо!..

Выехали почти все, их затравили, задрали. И вот теперь принят Закон об ответственности за антисемитизм. И с первых дней этот закон пытаются цкувать и развенчивать. Значит Закон Принят правильный. А евреи говорят с древних времён: 

Закон страны есть наш Закон. 

Так что будем цепко держаться хотя бы за Закон, а  хуторяне в науке и культуре  Украины, добавьте ещё и в образовании, себя показали... У них оказался осадок антисемитизма даже в моче! Оттого и стало так временно грязно и жидко на ФБ 

-

Веле Штылвелд: Сетевого ветра зов

Веле Штылвелд: Сетевого ветра зов

-

Я никогда не беру в друзья тех, кто ответно не умеет давать себя творчески. Я это уже объяснял: я не дежурный коверный клоун на арене, уж простите. Это позиция.

-

Моя прабабушка Фира (Эстер) Вонс родилась в 1883 году умерла в 1962 году, ее спасли от фашистского Холокоста ( Шоа) как мать сталинской еврейки Евы(Ханы) по мужу Роговской, вывезенной на Урал до конца 1943 года. там на речке Урале (Яике) три года она стирала госпитальное белье советских красноармейцев, а бабушка Фира впервые завела меня в первую в моей жизни женскую синагогу на Красноармейской, о чём я написал в еврейской литературной сказке 'Лунные качели". Сказку прочел весь мир, но в Украине она так и не была издана. Но вот впервые в Украине принят закон против проявление антисемитизма, наказание до восьми лет.  О чем я сегодня молюсь? Чтобы все мы почтили своих мужественных прабабок и бабушек и чтобы сказки о них вошли в учебнике по украинской литературе. После этого не страшно будет и умереть, ведь жить в стране по-прежнему не дают, а ведь 24 апреля мне уже исполнится 72 года....

Да вот уже давеча вчерашний исполнитель песен с брацалками от всяческих госантисемитов такое отморозил стихо, что волосы у меня встали дыбом от знакомого за жизнь * не пущать" и шоб никаких законов запрещающих это черносотеннойюе безумие в Украине не было. Значит Закон Принят вовремя и принят правильно.

А антисемитские волны и кампаниями в культурной сфере Украины не внове. А вот позиция Анатолия Матвейчука - это позиция выходцев целого поколения талантов их хуторских хлопцев. Удивительно, но все украинские женщины страны кроме очень малого из числа  вполне терпимы и очень дружественны по отношению к нам, евреям.Моя прабабушка Фира (Эстер) Вонс родилась в 1883 году умерла в 1962 году, ее спасли от фашистского Холокоста ( Шоа) как мать сталинской еврейки Евы(Ханы) по мужу Роговской, вывезенной на Урал до конца 1943 года. там на речке Урале (Яике) три года она стирала госпитальное белье советских красноармейцев, а бабушка Фира впервые завела меня в первую в моей жизни женскую синагогу на Красноармейской, о чём я написал в еврейской литературной сказке 'Лунные качели". Сказку прочел весь мир, но в Украине она так и не была издана. Но вот впервые в Украине принят закон против проявление антисемитизма, наказание до восьми лет.  О чем я сегодня молюсь? Чтобы все мы почтили своих мужественных прабабок и бабушек и чтобы сказки о них вошли в учебнике по украинской литературе. После этого не страшно будет и умереть, ведь жить в стране по-прежнему не дают, а ведь 24 апреля мне уже исполнится 72 года....

Да вот уже давеча вчерашний исполнитель песен с брацалками от всяческих госантисемитов такое отморозил стихо, что волосы у меня встали дыбом от знакомого за жизнь * не пущать" и шоб никаких законов запрещающих это черносотеннойюе безумие в Украине не было. Значит Закон Принят вовремя и принят правильно.

А антисемитские волны и кампаниями в культурной сфере Украины не внове. А вот позиция Анатолия Матвейчука - это позиция выходцев целого поколения талантов их хуторских хлопцев. Удивительно, но все украинские женщины страны кроме очень малого из числа  вполне терпимы и очень дружественны по отношению к нам, евреям.

-

Сквозь сетевого ветра зов

Зов сетевого ветра

В ту ночь,  

когда огни города дрожали,  

словно строки кода на экране,  

я услышал шёпот.  

Он приходил не из окон,  

не из улиц —  

он рождался в паутине невидимых связей,  

где слова превращаются в искры,  

а искры — в сказки.  

«Иди за мной», — говорил сетевой ветер.  

Я шагнул в пространство,  

где поэтические зарисовки оживали,  

где общественные тексты становились зеркалами,  

а сказки плели круг — коловорот,  

в котором начало и конец  

сплетаются, как узор на древнем рушнике.  

И там, в первом круге,  

я встретил героя.  

Он был похож на меня,  

но смотрел иначе:  

его глаза отражали небо,  

а его слова — сеть.  

Он сказал:  

«Каждая история — это узел.  

Развяжи их,  

и ты найдёшь путь к себе».

-

Новоявленный автор идёт, словно по зыбкой тропе, где каждый шаг — испытание. Сновидения переплетаются с явью, и трудно различить, где сон, а где жизнь. Но именно в этой зыбкости рождается поиск: не ответ готовый, а движение к себе.  

Крест, что он принял, тяжёл и прост одновременно: книга не пишется за полчаса, не складывается в один миг. Но итог нужен — не как завершение, а как дыхание, как пауза между шагами.  

Итог — это признание пути. Пути, где он пробивается сквозь собственные страхи, сквозь сомнения, сквозь туман. И каждый раз, когда кажется, что всё потеряно, он находит в себе силу идти дальше.  

Так рождается вторая глава: не ответ, а продолжение не столько дальних, сколько глубинных странствий

Финал можно выстроить как тихое растворение героя в том самом «сетевом ветре», где путь превращается в круг, а круг — в дыхание. Вот один из возможных эндшпилей:  

И тогда,  

сквозь туман и сомнения,  

он понял:  

ветер не ведёт — он слушает.  

Каждый шаг — это отклик,  

каждое слово — узел,  

каждая пауза — признание.  

И в этом признании  

он перестал искать конец.  

Путь стал домом,  

а дом — пространством,  

где истории не завершаются,  

а продолжают звучать,  

как эхо в сети,  

как дыхание в сердце.  

Сетевой ветер стих,  

но его тишина  

оказалась громче любого слова.  

-

Такой финал оставляет ощущение открытости: не точка, а многоточие, где читатель сам решает, куда двигаться дальше. 

Сам же текст имитирует «узкие строки» смартфонного окна: текст дробится на короткие фразы, каждая мысль — отдельная строка. Это создаёт эффект дыхания и ритма, близкий к поэтическому восприятию.

-

Критический анализ текста: Сквозь сетевого ветра зов

-

Сильные стороны текста:

- Поэтическая атмосфера и образность:Текст наполнен яркими метафорами и образами, создающими мистическую и глубокую атмосферу. Использование таких образов, как «сети», «узлы», «ветер», «искра» и «круг» придаёт произведению философскую глубину и символизм.

- Ритмичность и структура: Короткие строки и абзацы создают эффект дыхания и ритма, что хорошо подходит для восприятия на экране смартфона или в формате поэзии. Это усиливает эмоциональное воздействие и помогает читателю погрузиться в текст.

- Тематика поиска и самопознания: Тема внутреннего пути, преодоления страхов и сомнений, а также поиска себя через истории и связи — актуальна и универсальна. Это делает текст созвучным с современным читателем, особенно в эпоху цифровых технологий и социальных сетей.

-

Что можно улучшить:

- Конкретизация и развитие сюжета: Текст очень абстрактен и символичен, что создаёт определённую загадочность, но при этом может затруднять понимание и эмоциональную вовлечённость. Было бы полезно добавить более конкретные детали или события, которые помогли бы читателю лучше «заземлиться» в повествовании и почувствовать героя как живого человека, а не только как символ.

- Герой и его мотивация: Герой представлен довольно расплывчато — «похож на меня, но смотрит иначе». Было бы интересно раскрыть его внутренний мир, чувства и конкретные переживания, чтобы усилить эмоциональную связь с читателем.

- Баланс между поэзией и прозой: Текст ближе к поэзии, но при этом содержит элементы повествования. Иногда переходы между образами и идеями кажутся резкими, что может сбивать с толку. Более плавные переходы и связки между частями помогли бы сделать чтение более гармоничным.

- Финал и завершение: Финал оставляет ощущение открытости, что хорошо для философского текста, но некоторым читателям может показаться недостаточно...

-

Веле Штылвелд: Ведьма на рынке блёсток

Веле Штылвелд: Ведьма на рынке блёсток

-

Я пришел в этот мир мечтателем.
для того, чтобы стать писателем...

-

День впустил из Абсолюта полусказку,полуплен,
полуоттиск неуюта, полувычурность морфем.
В каждой мере-единице слов извечная канва,
поэтические жрицы в мере злобы и добра.

В мере горя и участья, корни речи древних строк,
где и айны,и этруски знают суть в словах: Даждьбог,
Понимают на пространстве меж Курилами и Этной
речевое постоянство древних русичей вселенной.

Пробивается как пламя речь в фонемах языка,
на котором начертали руны памяти века.
Брег, бегут в разлом безречья кто угодно, но не мы,
потому что мы извечно: артефакт родной Земли.

Между древним аллофоном и теперешней попсой
речь безродного долдона обрывает связь времён…

-

Восстание смыслов. заслание мыслей,
дела коромыслом в бессмыслии тем.
Кто не был корыстным, тот просто немыслим
в бреду повседневных тревог диалемм...

-

Рулики едут, ролики пашут,
рулики правят, ролики пляшут.
Эти проездки сквозь годы на выезд,
эти ушлёпки вечно на вырост.

эти пробежки сквозь годы наощупь,
словно полпреды в райскую рощу.
К рощи полпреды гонят строями -
в вещую рощу - там,за горами.

Но за горами срублена роща.
В сказке без рая время на прощу.
Первым, известно,на проще Варрава,
сразу за вором - держава-шалава.

Душ обесточенных в ней пепелище -
призраки прошлого толпами рыщут.

-

Ещё одна новая сказка «Ведьма на рынке блесток»

Жила-была ведьма с изумрудными глазами и зелёным плащом, а на голове у неё красовалась шляпа, заросшая мхами и грибами. Из этих грибов она варила отвары для сбежавших из дворцов принцесс, которых обычно превращала в опарышей и продавала на рынке. Но рынок был не простой — сказочно потребительский, где покупали всё: от сушёных жаб до магических пилюль.  

И вот однажды опарыши, вместо того чтобы попасть в корзины людоедов, начали светиться и превращаться в блестки. Ведьма оказалась в центре внимания: её плащ засиял, словно витрина модного бутика. Принцессы же превратились в Золушек — хозяйственных, добрых и способных рожать рыцарей, которые умели не только махать мечами, но и варить борщи.  

На рынке начался балаган: людоеды решили, что блестки — новый деликатес. Один чихнул радугой, другой кашлял фейерверками, а третий икал народные песни. Торговцы тут же объявили блестки новой валютой, и рынок превратился в ярмарку веселья.  

В итоге ведьма стала «Королевской феей моды и развлечений», рынок блесток — главным потребительским центром королевства, а Золушки нашли себе рыцарей, которые варили борщи с философским подтекстом. Людоеды открыли «Чихательный театр», а хронисты записали всё это как «Великую реформу сказочного рынка».  

Так из опарышей вышло сияние, из принцесс — хозяйки, а из людоедов — артисты. Милый абсурд победил, и королевство жило долго и весело, иногда чихая радугой.

-

Эссе-притча: Человечество непрерывно учится на Земле, чтобы завтра создавать в космосе новые созвездия по законам всемирного гуманизма

Земля — это сад, где человек учится быть садовником. Мы пробуем семена знаний, поливаем их опытом, и из них вырастают деревья мудрости. Но каждый росток напоминает: всё живое требует заботы, иначе оно увянет. Так мы учимся ответственности — сначала за дом, потом за планету, а завтра, быть может, и за звёзды.  

Космос — это поле, где ещё нет наших следов. Оно ждёт, чтобы мы пришли не как завоеватели, а как созидатели. Новые созвездия — это не просто огни на небесной карте, а узоры, которые мы сотворим из единства и гуманизма. Там, где раньше была пустота, появятся острова света, сотканные из человеческой доброты.  

Всемирный гуманизм — это закон, который сильнее гравитации. Он удерживает нас от падения в бездну эгоизма и направляет к вершинам сотрудничества. Если мы сумеем сохранить его, то космос станет продолжением нашей души, а не ареной борьбы. 

Так Земля превращается в школу, а космос — в храм будущего. И человек, пройдя уроки боли и радости, однажды выйдет за пределы атмосферы, чтобы посадить там новые деревья света — созвездия, которые будут цвести не огнём, а человечностью.  

-

Прощальный фельетон

«Умер Максим — и пирожки с ним. Жуликами их кличат»

Каждое литературное поколение имеет свои мантры — те самые ижицы, которые повторяются до бесконечности, даже на пороге смерти. У неоклассиков — свои, у модернистов — свои, а у вчерашних литредакторов — свои, слегка подпалённые временем.  

Максим, царство ему небесное, выбрал ижицу простую и понятную — пирожки. Он писал о них так, будто в каждом тесте скрывалась метафизика, а в каждой начинке — философия. Я же писал о жуликах. Он — о пирожках, я — о жуликах. Но, как выяснилось, разница невелика.  

Теперь Максима нет. И пирожков тоже нет. Осталась лишь память о его литературных ижицах, которые, как и мои «жулики», были попыткой ухватить жизнь за хвост, хоть и с разным соусом. 

Так что прощаемся мы не только с Максимом, но и с его пирожками. А жулики, как водится, остаются.  

-

Дочь из Хайфы: Рядом прямое попадание в дом. 

Мы опять в миклате. Работу никто не отменял.

 А вот сейчас упало напротив дома, был бум сильный, но это осколки. Мы пошли спать

Этот кусочек упал нам на машину, он отлетел от прямого попадания в дом напротив, там 2 квартиры остались непригодными к проживанию. 

Недаром мне сон приснился что салон мой снесли вовремя атаки...

Я не жалуюсь...

Пройдет и это...

-

Первый итог предядерного ближневосточно-американского кризиса можно описать как остановку на краю пропасти. Мир вновь убедился: ядерная угроза не является абстрактной теорией, а вполне реальным сценарием, который может развернуться в считанные дни. Эскалация напряжения, вызванная военными манёврами и жёсткой риторикой, поставила регион на грань прямого столкновения. Однако дипломатический тормоз, включённый через посредников и закрытые переговоры, позволил снизить градус конфликта. Стороны сделали шаг назад, сохранив лицо, но не устранив фундаментальных противоречий.  

Вашингтон показал пределы силы: военное давление не всегда даёт быстрый результат. Региональные игроки укрепили свои позиции, доказав, что даже малые государства способны влиять на глобальную безопасность. Международные институты, прежде всего ООН, вновь стали востребованными как арена для поиска компромиссов.  

Этот кризис напомнил, что ядерный фактор остаётся главным аргументом в мировой политике. Любая угроза применения оружия массового поражения мгновенно меняет правила игры. Коммуникация важнее силы: горячие линии и дипломатические каналы — единственный способ удержать мир от катастрофы. Но стабильность остаётся хрупкой: даже локальный конфликт способен перерасти в глобальный кризис.  

Первый итог кризиса — временная победа здравого смысла над инерцией конфронтации. Победа эта условна: фундаментальные противоречия не устранены, и мир лишь отложил столкновение. Кризис стал танцем на краю вулкана, где каждый неверный шаг мог бы обернуться катастрофой.

-