Веле Штылвелд: Домашний портал 21-вого века

Веле Штылвелд: Домашний портал
21-вого века 

Увиденное, конечно, потрясает... Домашний портал 21-вого века...
Они уже здесь!.. Грибной супчик на Хеллоуин... со сметаной!..
Через космический портал и настенное зеркало - на обед!

Ода человеческой природе

Когда угасла тётушка Сова,

Она сказала, в чём была права:

Так это в том, что родом из вчера

Внесли мы в дни грядущего отраву.

И в эти дни, в забралах из чудес,

В которых мир покуда пребывает,

Мы ищем снов грядущих энурез,

Нас уносящий в предвечерье рая.

А что в раю? Все тот же каптопрес,

Сливает дней грядущие кручины.

На то оно и истинный прогресс,

Когда рыдают взрослые мужчины.

А пацанва, как прежде, на плаву,

Метать готова чёрную икру.

Но в той молве и слова нет про нас,

Похеривших свой звездный светлый час.

И снова нам предъявлено дерьмо,

Как в чаплинском навек немом кино.

Вот оттого мы больше не кричим

Среди навек похеренных кручин.

.

И даже если нас спасает юз

То оттого, что каждый внес конфуз:

Лягушек ел, стрелялся и судил....

Кто скажет мне, что и Дантес дебил?

Мы все тростник, отстойная трава,

Лишённая последнего ума.

Веле Штылвелд: Печерские мыслители последнего розлива

Веле Штылвелд: Печерские мыслители
последнего розлива 

На советском Печерске, в районе Липок, существовала особая порода людей. Их родители были министрами, заместителями министров, профессорами, академиками, писателями, лауреатами, членами чего-нибудь настолько важного, что простому смертному и выговорить трудно. 

Родители строили карьеры, институты, научные школы и собственные биографии с размахом тяжёлой государственной архитектуры. Детям же достались квартиры. Иногда ещё библиотеки. И фамилии. 

 С фамилиями, правда, возникала неловкость. Они обязывали к величию, а величие почему-то не приходило. Вместо академических открытий приходили возрастные лысины. Вместо литературных шедевров приходили разговоры о шедеврах. Вместо должностей приходили воспоминания о должностях родителей. А если вдобавок вмешивалась пресловутая пятая графа, перемены эпох или просто отсутствие дарования, то карьера окончательно превращалась в теоретическую дисциплину. 

Так возникал печерский интеллектуал. Его можно было узнать сразу. Бледно-роговые очки. Оттопыренные уши. Пиджак неопределённого возраста. Портфель с рукописями, которые никто уже лет двадцать не просил показать. Выражение лица человека, которого вот-вот вызовут читать лекцию в Сорбонне, хотя пока что его вызывают только расплатиться за кофе. Они пересиживали эпохи с удивительным упорством. 

Менялись флаги, деньги, правительства, вывески кафе и даже континенты вокруг, а они продолжали сидеть за одними и теми же столиками, обсуждая судьбу цивилизации таким тоном, словно цивилизация задерживалась исключительно по их недосмотру. Каждый из них был знаком лично с гением. 

Если не с самим гением, то с человеком, который жил рядом с гением. 

Если не жил рядом, то хотя бы однажды видел автобус, в котором ехал племянник человека, знакомого с гением. 

 С годами рассказы приобретали античный размах. Казалось, что весь двадцатый век прошёл через одну печерскую кофейню и оставил там неоплаченный счёт. Особенно трогательно выглядела их борьба с реальностью. 

Реальность требовала работы, бизнеса, практичности и новых навыков. Они отвечали цитатой из Мандельштама. Реальность требовала действия. Они заказывали ещё кофе. А затем появлялся ритуальный коньяк. Сначала одна маленькая порция. Для вдохновения. Потом ещё одна. Для продолжения дискуссии. Потом третья. Для уточнения позиции. После четвёртой позиции всех участников обычно удивительным образом совпадали. 

 Коньяк был важной частью печерской философии. Он помогал сохранять убеждение, что признание задержалось исключительно по недоразумению. Что издатели ничего не понимают. Что университеты выродились. Что литература погибла. Что молодёжь не та. Что страна идёт не туда. И что вообще все кругом идиоты, кроме присутствующих за столом. 

 Иногда судьба была беспощадна даже к ним. Тогда путь пролегал вниз. От армянского коньяка к чему попроще. От кофеен к забегаловкам. От бесед о Камю к обсуждению цен на селёдку. От интеллектуального снобизма к обыкновенному похмелью. И некоторые бывшие наследники академических династий постепенно добирались до того печального рубежа, где вчерашний знаток европейской культуры уже спорил с киевскими маромоями над стаканом шмурдяка, продолжая при этом говорить о кризисе западной философии. 

Самое смешное и самое грустное заключалось в том, что они действительно были образованнее окружающих. Они действительно многое читали. Они действительно помнили другой Киев. Но между знанием и делом лежала пропасть... 

Для карикатуры в стиле классического «Крокодила» я бы усилил промпт так: Сатирическая карикатура в стиле советского журнала «Крокодил» 1970-х, яркая графика, тушь, акварель, выразительные шаржи. 

Старый Киев, Печерск, Липки. Через большое окно видны каштаны, Дом с химерами вдали, купола Лавры на горизонте, старые киевские улицы с брусчаткой и редкими «Волгами». В старом кафе сидит кружок печерских интеллектуалов. 

Все удивительно похожи друг на друга: большие бледно-роговые очки, высокие лысины, оттопыренные уши, вельветовые пиджаки, потёртые портфели с рукописями. Один вдохновенно объясняет судьбу мировой культуры, другой грозит пальцем небу, третий бережно держит маленькую рюмку коньяка как государственную награду. 

На столе кофе, газеты, рукописи, папки с надписями «Окончательная редакция», «Последняя версия», «Совсем последняя версия». На стенах портреты академиков, писателей и партийных деятелей смотрят сверху с недоумением. 

Слева атмосфера советских Липок 1970-х, справа плавный переход в 1990-е: та же компания уже в более дешёвой забегаловке, на столе дешёвое вино-шмурдяк, рядом киевские маргиналы внимательно слушают лекцию о Камю и экзистенциализме.

 Добродушная, тонкая, немного грустная сатира. Множество деталей старого Киева, ощущение уходящей эпохи. Подпись внизу: «Последние владельцы контрольного пакета акций Вселенной». Такой вариант не просто шарж на людей, а шарж на целую исчезнувшую городскую касту, где старый Киев становится полноценным персонажем рисунка наравне с его героями.

Веле Штылвелд: Заговор лифтовиков или Неотвратимость наказания

Веле Штылвелд: Заговор лифтовиков или

Неотвратимость наказания 

Третий год наблюдаю одну и ту же историю вокруг обслуживания лифтового хозяйства. Сценарий повторяется почти без изменений: сначала сообщают о пропаже каких-то деталей или узлов, затем заявляют об износе оборудования на 85%, после чего следует вывод о необходимости капитального ремонта. 

Одновременно появляется смета на десятки тысяч гривен, а затем предлагается «компромиссный» вариант оплаты значительно меньшей суммы, который якобы позволит быстро решить проблему. 

Когда подобные доводы не находят поддержки у жильцов, иногда возникают случаи умышленного вмешательства в работу лифта. По словам жителей, отдельные подростки за небольшое вознаграждение могут бесцельно нажимать кнопки на всех этажах, создавая дополнительную нагрузку на оборудование и поводы для новых жалоб. 

Если такие факты действительно имеют место, они должны фиксироваться надлежащим образом: с помощью видеонаблюдения, обращений в полицию и составления соответствующих актов. В случае установления виновных лиц ответственность должна наступать исключительно в рамках закона. 

Если ущерб причинён несовершеннолетними, вопрос о его возмещении может рассматриваться в соответствии с законодательством с участием родителей или законных представителей. 

Не менее важно проверять и деятельность обслуживающих организаций. Все заявления о неисправностях, степени износа оборудования и необходимости дорогостоящих ремонтов должны подтверждаться техническими заключениями, независимой экспертизой и прозрачной финансовой документацией. Жители имеют право требовать отчётности, обращаться в контролирующие органы, органы местного самоуправления и правоохранительные структуры. 

Только законный общественный контроль способен пресекать как возможные злоупотребления со стороны подрядчиков, так и случаи умышленной порчи имущества. Ни подростковые выходки, ни возможные мошеннические схемы не должны оставаться без реагирования. 

Однако ответом на них должно быть не «народное правосудие», а последовательное применение закона, прозрачное расследование и персональная ответственность каждого виновного лица.

Жулики под прикрытием общественной полезности

Мне 72,5 Троещина, 9тый этаж, лифт не работает второй месяц, хожу на прединфаркте по 3-4 раза в день Сос!?! Обещают плановый ремонт в январе, а иначе по полторы тысячи с квартиры!!!? Я за шоке, отлеживаюсь после похода за продуктами по полтора часа, перед глазами желто-фиолетовые круги, как у марсианских арахнидов...

Арахниды-попутчики на жизненной лестнице... В этой истории главными являются якобы жэковские ходаки на сходку жильцов подъезда. Они двое один и одна узнаваемые троещинские провокаторы, якобы активисты.. раскошеливайтесь, начинает он, подмоги ждать неоткуда. Они вас похерят... Вот и она может сказать И тут вступает она, мол, я работала в вашем жэке, там мы обычно подобные заявки херили. И так три или четыре собрание и к ним ещё один лифтопупс с известной песней, у нас запчастей нет, были и все вышли. Не хочу на никого грешить, но в это время в богатеньких парадных появляются вдруг лифты чуть ли не с карточками на засов и им на фб пишут победные реляции. Это что? Это мелкая злонамеренная уголовка в действии. Шерстить и сажать!!!

Веле Штылвелд: Университет пониженных ожиданий

Веле Штылвелд: Университет пониженных ожиданий 

 Или исповедь городского мыслящего тростника, не окончившего вышки, но окончившего множество иллюзий...  Вышку я не прошёл. Не ту вышку, что маячит над городом мобильной антенной, а ту, через которую порядочный человек должен был попасть к знанию, карьере и заслуженному праву поучать остальных. 

Вышка осталась где-то за спиной, зато впереди открылась целая ярмарка духовных суррогатов, облегчённых истин и философий быстрого приготовления. Так я стал студентом Университета пониженных ожиданий. 

 Факультетов там было много. Толстовцы. Симоронисты. Дзен-буддисты. Утописты. Пофигисты. Альтруисты. Прогрессисты. Ретрограды. Любители конца света. Любители светлого будущего. И прочие специалисты по устройству чужой жизни. 

 Каждый факультет преподавал один главный предмет: «Как не видеть реальность и при этом считать себя особенно прозорливым». 

 Первым делом меня встретили толстовцы. Они были добры. Очень добры. Настолько добры, что иногда начинали любить человечество сильнее, чем конкретного человека. — Надо жить по совести, — говорил старец в сандалиях. — Согласен. — Не сопротивляться злу. — Даже управляющей компании? — Не задавайте провокационных вопросов. Я честно старался. Но зло почему-то продолжало сопротивляться мне. 

 Потом были наследники всех непризнанных пророков и неосуществлённых утопий. Они обещали счастливое общество. Сразу после того, как будет решён последний организационный вопрос. Последний организационный вопрос решался уже лет сто пятьдесят. Затем настал дзен. Там меня учили молчанию. — Что есть истина? — Пустота. — Что есть добродетель? — Пустота. — Почему дороги разбиты? — Тоже пустота. Некоторое время это казалось глубокомысленным. Потом я понял, что яма на дороге от философии не исчезает. 

 Самыми весёлыми оказались симоронисты. Они выглядели безобидно. Они смеялись. Придумывали ритуалы. Переименовывали бедность в изобилие, а проблемы в возможности. — У меня долгов на полгода вперёд. — Назови это финансовым романом. — Холодильник пустой. — Он готовится к богатству. — Работы нет. — Вселенная расчищает место успеху. Сначала было смешно. Потом стало тревожно. 

 Потому что всякое учение, подменяющее действие магической игрой слов, начинает незаметно работать против человека. Не решать проблему, а переименовывать её. Не лечить болезнь, а менять табличку на двери палаты. Не исправлять несправедливость, а объяснять, почему она даже полезна. 

 Социальный вред здесь не кричит. Он шепчет. Человек постепенно отказывается от ответственности. Гражданин превращается в зрителя. Совесть становится необязательной. Если всё зависит от «правильного настроя», то зачем защищать слабых? Если вселенная всё исправит сама, то зачем действовать самому? 

 Так начинается тихая коррупция души. Без взяток. Без уголовных дел. Без протоколов. Ржавчина появляется внутри. Потом я попал к пофигистам. Честно говоря, они были наиболее последовательны. Они ничего не обещали. — Что будет дальше? — Посмотрим. — Есть выход? — Возможно. — А смысл жизни? — Не мешай жить. И всё бы ничего, но со временем образовалась и секта пофигизма. 

 Люди страстно защищали своё право ни к чему не относиться серьёзно. С таким жаром, что становилось смешно. Позже я заметил удивительную закономерность. Все движения различались лишь вывесками. 

 Одни ждали Спасения. Другие Преображения. Третьи Просветления. Четвёртые Реформирования. Но все ждали Часа Х. Этот Час Х бродил по стране десятилетиями. Его обещали политики. Его обещали публицисты. Его обещали проповедники. Его обещали новые мыслители. 

 аждый раз оставалось немного потерпеть. Ещё чуть-чуть. Ещё год. Ещё месяц. Ещё один судьбоносный выбор. Однажды на остановке я разговаривал с двумя знакомыми. Один был пророком. Другой реалистом. — Час Х уже близко, — сказал пророк. — Он всегда близко, — вздохнул реалист. — Народ просыпается. — Народ идёт за хлебом. — Грядёт решающий момент. — Он уже много раз грядёт. Пророк обиделся. 

 Тогда реалист спросил: — А что, если никакого Часа Х не существует? — Как это? — А вот так. Есть просто понедельник. Вторник. Среда. Пятница. Коммунальные счета. Старики. Больницы. Дети. Работа. Совесть. И необходимость выбирать между порядочностью и выгодой. 

 Пророк задумался. Так начался разговор о морали. Не о морали из учебников. А о той, что ежедневно разъедается коррозией. Коррозией оправданий. Коррозией красивых слов. Коррозией удобных философий. Коррозией коллективного самообмана. Мы живём во времена, когда почти на каждый порок можно найти теорию. 

 На каждую трусость найдётся объяснение. На каждую подлость найдётся оправдание. На каждое бездействие найдётся духовная практика. Человек ворует и говорит о необходимости. Человек предаёт и говорит о развитии. Человек безучастен и говорит о гармонии. Человек боится и говорит о мудрости. Так коррозия становится национальным видом интеллектуального спорта. Уже до самой голожопой старости. Тчк

Вее Штылвед: От налёта до рубероида

Веле Штылвед: От налёта до рубероида

 

Есть такой великий секрет жизни, который особенно хорошо понимаешь под старость: всё на свете имеет лицевую сторону и изнанку. Даже не событие, а ещё только его предощущение. 

На лицевой стороне красуются знамена, речи, победные отчёты и фотографии для потомков. На изнаночной болтаются нитки, узлы, заплатки, страхи и вечное человеческое «авось пронесёт». 

Смотришь на жизнь и видишь: петелька сюда, петелька туда. Ветер качнул занавеску истории, и уже кажется, что всё переменилось. Но проходит день, проходит год, проходит эпоха, а человек всё так же движется своим старым маршрутом: туда-сюда, туда-сюда. 

Иногда к радости. Иногда к любви. Иногда к собственной глупости. А бывает, что и прямо в жопу. Тут опытный человек не станет ломать комедию. Он знает: жопа в истории человечества является не только местом наказания, но и своеобразным убежищем. 

Там тепло. Там темно. Там тихо. После ночного налёта, когда над городом гремело железо и казалось, будто сама судьба решила сменить кровлю на земном шаре, иной раз просыпаешься утром и думаешь: «Отчухрынились на сей раз. Слава Богу». 

И в этом коротком «на сей раз» помещается больше философии, чем в толстых университетских трактатах. Потому что жизнь, вопреки всем учебникам и пророчествам, принадлежит не ангелам. И даже не князьям. 

Жизнь принадлежит тем, кто карабкается по её изнаночной стороне. Тем, кто никогда не попадёт в учебники как великий герой, но утром всё равно откроет магазин, подметёт двор, сварит кофе, починит крышу и закроет выбитое окно листом рубероида. 

 Рубероид вообще недооценён историками. Империи любят мрамор. Полководцы любят бронзу. Идеологи любят гранит. А народу после беды чаще всего нужен именно рубероид. 

Чтобы не текло. Чтобы дожить до следующего дня. Чтобы дети спали сухими. Чтобы кошка опять выбрала себе подоконник. Чтобы жизнь, немного помятая и прокуренная тревогами, всё-таки продолжалась. 

 Особенно хорошо это понимают киевляне. Наш город давно научился различать громкие слова и настоящую стойкость. Настоящая стойкость редко говорит высоким стилем. Она просто делает своё дело. Варит борщ. Возится с генератором. Шутит в очереди. Ругается на власть, на погоду и на цены. А потом идёт дальше. 

 Мы разные. Среди нас есть православные, католики, иудеи, атеисты и люди, которые вспоминают о Боге только тогда, когда над головой начинает свистеть история. Но когда приходит беда, оказывается, что у нас гораздо больше общего, чем различий. 

Потому что сначала мы люди. Потом соседи. Потом киевляне. А уже после этого всё остальное. Возможно, именно поэтому Украина держится. 

Не на пафосе держится. Не на лозунгах. Не на обязательном оптимизме. А на удивительном искусстве продолжать свои степенные «туда-сюда» даже тогда, когда мир решил сорваться с петель. 

На упрямстве тех, кто после налёта чинит крышу. После тревоги заваривает чай. После потерь снова сеет хлеб. После разрушений достаёт тот самый спасительный рулон рубероида. 

Потому что у всякой истории есть лицевая сторона и изнанка. На лицевой стороне потом рисуют героев. А на изнанке живут люди. И если Господь действительно внимательно смотрит на землю, то, думаю, больше всего 

Ему нравятся не победные парады, а именно эти люди. Немного усталые, немного ироничные, иногда перепуганные, иногда смешные. Те, что после каждого налёта оглядываются вокруг и говорят: «Ну что ж. Отчухрынились. Теперь будем латать рубероидом вечность».

Веле Штилвелд: Собрання комбайнерів. Баба Мільтона

 

Веле Штилвелд: Собрання комбайнерів. Баба Мільтона

Дія бувальщини, з’єднана з плакатною атмосферою — цілісний текст, що звучить як легенда, як пам’ять про восьмидесяті на Кіровоградщині, але я як свідок підтверджую - саме так все і було... .

 Діло було в восьмидесяті — на Кіровоградщині, де пил стояв до неба, а дизель пахнув, як святе миро. На полі стояли три комбайни: один справжній, два для показухи. Під ними земля дихала, як стара кобила після жнив. 

 Голова зборів, дядько з вусами, почав: — Товариші, ми — хребет нації. І тут хтось із залу буркнув: — Хребет, кажеш? Та ми вже той хребет три роки як на зламі тримаємо. Сміх, кашель, пляшка пішла по колу. А потім знайшли на полі чоловіка без голови. Тіло — в керосині, голова — десь у мишачих норах, бо бригада переїхала, а миші розтягли черепки від Черемушок по норах, як святі мощі. 

Розслідування повели на одиноких жінок. Признала тіло тільки баба Зіна, однозуба, вісімдесят років, кличка — «Однозуба». — Це Федір, — сказала вона, — він у мене був останнім. Пом’янув Петра. І тут він прийшов, майже не на своїх. Це не я, а Василь із сусідньої бригади. Пом’янув і цього. І цей підтягнувся до столу, а обезголовлений так і лишився лежати посеред поля, як пам’ятник усім, хто не встиг стати першим. 

А потім зібралися на виїзне розслідування — баба Мільтона головувала. Комбайнери пили, сперечалися, хто кого переїхав, хто кого любив, а хто кого забув. На столі — пляшки, черепки, миші, що гризли хліб і слухали, як люди сваряться за правду. 

Баба Мільтона стояла посеред кімнати, тримала пляшку горілки й стару фотографію Федора. Її очі світилися, як лампа над столом, а голос сипався, мов зерно з дірявого мішка: — Виїзне розслідування, кажете? Та виїхали вже всі — хто в землю, хто в спогади. 

 Світло згасло. Комбайни стояли, як тіні. А десь у темряві шепотіло: — Рано чи пізно в Україні вічні другі виходять на перші ролі. І тоді ховайся, бо вони себе не прощають — ніде і ніколи.

Веле Штилвелд: «Велосипедист із брухтпап’є»

 

Веле Штилвелд: «Велосипедист із брухтпап’є»

Народна поема‑бувальщина з гегами й ритмом Подерев’янського, бо дуже гарно ізлагає...  

Старий велосипедист, клятий дід, їде по селу, а з неба сиплеться шкамаття — уламки, наче гречка з дірявого мішка. Він збирає їх у торбу, бурчить: «Та шо за хня, знову брухт на голову». І вже тут же вигадує — з цього шматка буде самогонний апарат, а з того — дзвоник для колгоспної контори. Дзвоник грає «Червону руту», а самогонний апарат шипить, як депутат у мікрофон. 

 Велосипед скрипить, дід матюкається: «Їб*сь, та шо ж ти за конструктор, а не транспорт». А навколо баби з відрами дивляться, як він із шкамаття робить каструлі. Одна каструля вибухнула, борщ розлетівся по хаті, а сусідський пес злизав його й почав співати «Гоп‑ца‑ца». 

 «Шабаші під забороною, а я все одно зроблю барабан для сільських ведмедів», — каже дід і збиває з уламків бочку. Ведмідь лупашить по ній лапою, грає «Smoke on the Water», а дід кричить: «Та йди ти в сраку з тим роком», і баба аплодує, як на концерті. 

 З брухтпап’є він майструє табуретки для клубу: «Щоб молодь мала де сидіти, а не стояти, як х на морозі». Табуретка розсипається, хлопець падає прямо на дівку, а та сміється: «Оце так знайомство, бл*». І всі задоволені — народна інтерактивна програма. Дід робить годинник, що показує тільки час до обіду: «Бо після обіду всі бухі». 

Годинник дзвонить кожні п’ять хвилин, нагадуючи, що життя коротке, як х у холоді. І всі в селі живуть за цим графіком — до обіду працюють, після обіду філософствують. Велосипедист навіть ікони з шкамаття клепає — «народна творчість, бл*». 

Ікона світиться, коли її полити самогоном. Баба каже: «То святе диво», а дід бурчить: «То просто спирт, дурепо». І всі йдуть молитися до святого самогону — бо він, кажуть, лікує від нудьги. 

 А наприкінці дід збирає всі залишки й робить сцену для сільського театру: «Щоб люди мали де кричати свої матюки культурно». Перша вистава — «Курва і трактор». Завіса падає прямо на голову голові сільради, а дід сміється: «От вам і народна користь, х вам, а не порядок».