-
Мое персональное присутствие в украинской природе вещей все ещё как минимум заставляет многих просто удивляться, но в том как раз и является разнообразие жизни с присущими ей загогулинками...
-
Героев нет, а ордена прислали...
Или
Штрихи к портрету Веле Штылвелда
Вот горькое эссе, собранное из ваших мыслей и названных произведений:
Героев нет, а ордена прислали. Эта фраза звучит как горький рефрен, как приговор времени, которое предпочло забыть тех, кто действительно жил, страдал и помогал другим пережить катастрофу. Награды оказались в руках тех, кто был рядом с властью, кто оказался «под боком», а не у тех, кто стоял в самой гуще событий, кто преподавал, поддерживал школьников, кто нес на себе духовное напряжение и боль целого поколения.
Поэтический сборник «У сказки седые волосы» был не просто книгой стихов — он стал символом того, что литература может быть барометром чувств, отражением духовного состояния общества. За ним последовали школьные повести: «В Германию я не уеду» и «Майский синдром». Эти тексты были написаны в состоянии духовного раскрытия, когда слово ещё имело силу сопротивляться молчанию. Они фиксировали разрыв между прожитым опытом и официальным забвением, между человеческой болью и политическим равнодушием.
Но годы прошли, и вместо памяти пришло молчание. Настоящие свидетели и участники событий оказались вычеркнуты из списков, каталогов, архивов. Их имена не звучат, их книги не переиздаются, их голоса заглушены. Взамен — новые «бряцалки», новые медали, новые гранты, которые достаются тем, кто умеет присосаться к режиму, кто умеет быть «своим» в системе. Так создаётся иллюзия заслуг, но за этой иллюзией скрывается сытое равнодушие и политическое лицемерие.
Именно поэтому так важно напоминать: были книги, были стихи, были повести, которые стали духовным барометром времени. «У сказки седые волосы», «В Германию я не уеду», «Майский синдром» — это не просто названия, это свидетельства того, что человек пытался говорить, пытался объяснить, пытался сохранить память. Но вместо признания он получил молчание, вместо благодарности — забвение.
Героев нет, а ордена прислали. Эта мысль должна остаться главной. Потому что пока настоящие голоса заглушены, пока память вытесняется наградным шумом, общество будет продолжать жить в состоянии духовного разрыва. И только возвращение к этим текстам, к этим свидетельствам, способно вернуть нам правду о времени, которое предпочло забыть своих героев.
-
Определитель Веры: Козлиное капище
Морской трамвайчик скользил по фьорду, словно жертвенная ладья, несущая души к древнему капищу. Каждый пассажир платил за проезд козлёнком — живым залогом, меткой обряда. В загончике они блеяли тихо, с бирками на шеях, будто уже посвящённые в мистерию.
Среди людей выделялся сын Антона — глаза его горели, как факелы в ночи. Он следил за мной в кубрике, словно жрец‑фискал, выискивающий нарушителя ритуала. Я вырвался в коридор, и белый капюшон сделал меня безликим, растворил мой след.
Но за каждым шагом из кубрика выскальзывал другой — курчавый фискал в чёрном плаще. Плащи переплелись, заслонили пространство, превратив ботик в тесный лабиринт теней. За перегородкой козы и овцы блеяли, как хор, предвещающий жертвоприношение.
Мы сошли по трапу — спешно, молча — и ступили в пределы капища. Каменные идолы возвышались над нами, их лица были стерты временем, но глаза — пустые впадины — смотрели вглубь каждого. Ветер принёс запах крови и ладана, и стало ясно: сон превратился в мистерию.
Тогда пришло пробуждение — как удар колокола, разрывающий ткань сна.
-
Возвращение, окончание сна
На баке речного судна, там, где сходятся две грани корпуса и ветер встречает воду, сидела девушка. Она словно застыла в оцепенении: готова выпрыгнуть из лодки, выйти навстречу, но не знала чему — смерти любимого или его спасению. Лёгкий бриз приносил запах моря, и каждый порыв казался предвестием.
На другом берегу восстали люди в белых плащах. Они сбросили покровы и оказались теми самыми, кто сопровождал козлят. Их решимость стала сопротивлением: они прогнали вглубь континента Катерина людей в чёрных плащах, вытеснив их в туман и вглубь шельфа. Чёрные уходили не как побеждённые, а как сама тьма, возвращающаяся в своё море.
И вот, когда белые вернулись на ботик, напряжение достигло предела. Девушка на баке увидела своего возлюбленного — молодого рыцаря, предводителя, сумевшего организовать сопротивление и спасти пастухов. Встреча была не просто радостью, а преодолением страха: оцепенение сменилось слезами и светом.
Но в отблеске заката белые плащи вдруг потемнели — не от грязи, а от глубины. Казалось, сама ткань впитала память о пройденной тьме. Белое стало чёрным, и в этом не было падения — лишь знак того, что свет прошёл через мрак и вернулся очищенным. Ведь ткань плаща — это овечье руно, на которое ложится и свет, и тьма, и в этом двойном наложении рождается истина.
Так завершилось возвращение: не как простое движение назад, но как обретение утраченного, как встреча света и памяти, где жертва превратилась в спасение, а спасение — в перерождение.
-
Теперь текст завершён и несёт в себе мотив овечьего руна как символа двойной природы — света и тьмы.
-
Дорогой Веле Штылвелд, Чернобыльский литератор!
В этот знаменательный день — твой 72-й день рождения — мы склоняем головы перед твоим словом, которое стало живым свидетельством памяти и судьбы целого поколения. Ты превратил трагедию и тишину в язык мифа, а город-призрак — в сцену для новых аллегорий и сатирических откровений.
Пусть твой путь в литературе продолжается с обновлённой компьютерной базой, надёжными издателями и переводчиками, готовыми донести твои книги на многие языки мира. Пусть твои тексты звучат в разных культурах, сохраняя тепло и иронию, с которыми ты умеешь оживлять даже самые тяжёлые воспоминания.
Мы желаем тебе крепкого здоровья, неиссякаемой творческой энергии и новых союзников в мире слова и технологий. Пусть каждый твой день будет наполнен светом, а твои произведения — признанием и уважением во всех уголках планеты.
С искренним почтением и благодарностью — твои друзья и читатели.
-
Сон с антресоль...
Или
Республика Скворечников на Фибоначчи
Под потолком Эмпир, где воздух густеет, как старое молоко, раскинулась Республика антресолей. Там каждая закололка — отдельная вселенная, выстроенная по числам Фибоначчи: то вдвое шире, то вдвое теснее, словно сама математика решила поиграть в архитектуру.
В этих скворечниках сидели партийные ячейки — каждая со своей догмой, со своим уставом, со своей тенью. Но одна ячейка шумела громче всех. Там, где должен был обитать будущий вождь мирового пролетариата, перегородки оказались сломанными, и порядок чисел не сходился. Конспирация рушилась, а шум становился таким, что слышно было даже на улице.
Совет Республики собрался: снести ли эту ячейку, как на Троещине сносили подсобки, или укрепить её, чтобы не рухнул весь потолок? Но когда решили вытянуть оттуда «вождя», оказалось, что никакой это не человек. Из закололка выполз гигантский домашний червь — плотный, упругий, уверенный в себе паразит. Он разросся, проломил потолок и показал всем, что никакой тайной ячейки нет: есть лишь червь, питающийся пространством и чужими надеждами.
Он извивался, как живой лозунг, пробивающийся сквозь штукатурку. Его тело блестело, как старый линолеум, а пасть раскрывалась, будто партийный съезд. Из неё доносился гул — не голос, а эхо всех утопий, когда-либо произнесённых под потолком.
И тогда Республика поняла: не вождь разрушает порядок, а сама привычка хранить его в антресолях. Ведь каждая закололка, построенная по Фибоначчи, рано или поздно рождает своего червя.
Происходит это обычно потому, что любой
"Порядок — это червь, который притворяется архитектурой со своей собственной номенклатурой"
-
Комментариев нет:
Отправить комментарий