Веле Штылвелд: Едоки Картофеля

Веле Штылвелд: Едоки Картофеля

Едоки картофеля, век двадцать первый

Отборный белый картофель из продовольственной деки второго сорта по цене девять гривен за кило. Я, тщательно отбирая его — полтора килограмма ровного веса, — вычищал клубни от всяческих наростов и шрамов времени, от побеждающей их сезонной серости. Ведь как‑никак май. Затем вгружал их в кастрюлю и ставил на огонь — чуть весёлый, чем медленный. Так начиналась притча.  

И в этом простом действии было не только приготовление пищи, но и знак доверия. Я решил пригласить друзей с самого начала, потому что картофель — это общая,делимая, еда, которая не терпит одиночества. Она становится вкуснее, когда её разделяют, и теплее, когда её едят вместе в кругу друзей.  

Мораль вроде бы проста: мол, даже самый скромный дар, очищенный от наростов и серости, превращается в праздник, если его разделить с другими. И его ценность не в редкости или цене, а в том, что он способен объединить друзей за одним столом. 

Картофельная притча продолжилась в духе ожидания и лёгкой тоски.  

Друзья всё не приходили, а кубики картофеля, уже приправленные маслом, укропом и яйцами, остывали, словно теряли свою праздничность. Вино хотелось поставить на стол — белое, лёгкое, чтобы оттенить простоту блюда. Но в магазине не оказалось привычного Лудогорского, и вместо него предлагались итальянские «винчики», слишком чужие для этой земной трапезы.  

Так возникла пауза — между едой и отсутствием гостей, между привычным вкусом и чужим предложением. В этой паузе сам картофель становился символом: простое, земное, доступное — но требующее присутствия других, чтобы превратиться в пир.  

Друзья всё не приходили — видно, большинство из них вытребовал к себе Танос, бог смерти,  кроме единственного оставшегося ещё на Земле приятеля. Теперь он был на разрыв: его все ещё звали в прежние шумные, но ныне уже выхолощенные временем компании, и каким-то образом он успевал бывать в них, но до меня так и не дошёл. Обещал заглянуть только завтра, отчего я послал его к чёрту — и с тем проснулся, не солоно хлебавши.  

Я вылетел пробкой со своего же собственного сна, а дружок‑пирожок, напротив, оказался живее всех живых: он сидел рядом с остывшим картофельным салатом, словно хранитель простого пиршества, и своим присутствием опровергал власть Таноса.  

Так притча о едоках картофеля превратилась в аллегорию: смерть зовёт в чужие компании, но жизнь остаётся за столом — в простом вкусе, в дружке‑пирожке, который живее всех живых.  

-

«Балконные кумары» — двухэпизодный текст

Эпизод первый

В Болгарии всё ещё живут одинокие сделаки и разведчики, пьющие по утрам виньяк под мамалыгу, курящие на балконах своих квартир ароматный табак «Дукат» в новомодных тоненьких сигаретах с золочёными дамскими мундштуками. А на балконы к ним залетают девушки‑эльфицы с глазницами фей и сказками из несостоявшихся жизней. Они многое видели, знали, но так и не реализовали себя, зато остались приятнейшими собеседниками.  

— «Ты заметила, как краски времени въелись в стены?» — сказал майор контрразведки, поправляя мундштук.  

— «Да, они уже не смываемы. Это не просто следы, это память, которая держит нас», — ответила эльфица, глядя в даль.  

— «А ведь мы думали, что ценности можно переместить, как мебель. Но оказалось — они живут в нас».  

— «Верно. Перемещённые ценности становятся чужими, а залитые краски — нашими. Они не дают забыть».  

— «И всё же приятно знать: даже если мы не реализовали себя, мы остались собеседниками. В этих разговорах — наша жизнь».  

— «Да. Пусть не состоявшиеся сказки, но они звучат. И это — ценность, которую никто не отнимет».  

-

Эпизод второй

На балконе, где ветер приносит запах моря и старого табака, майор и эльфица сидят напротив друг друга. Между ними — столик с виньяком, как граница между мирами. Он говорит коротко, будто каждое слово проходит проверку временем; она слушает, словно каждое слово — заклинание.  

И в этой тишине, где дым поднимается к небу, их разговор становится умозаключением — мягким слиянием мыслей, где человеческое и мифическое перестают различаться. Балкон будто дышит вместе с ними, впитывая их голоса, превращая их в часть своего старого камня.  

Когда солнце садится, эльфица поднимается, оставляя лёгкий след света. Майор остаётся — с бокалом, с дымом, с ощущением, что ценности не перемещаются, а оседают в душе, как краски на стенах.  

-

«Вербовщики звёздных городов»

-

Они прибыли на Землю с предложением переселения в города межзвёздного уровня. Их речь была исполнена убедительности, но уже в первых словах сквозила внутренняя разобщённость. Земляне слушали внимательно, но отвечали сдержанно.

— Уважаемые земные представители, мы предлагаем вам покинуть собственные дома ради архитектурных утопий.  

— Скажите проще: вы хотите лишить нас привычного пространства?  

— Именно так. Ваши ресурсы будут компенсированы, а статус — повышен.  

— Мы наблюдаем, что вы спорите между собой. Разве ваши цели едины?  

— Цели едины, но методы разные.  

— В таком случае уточним: вы готовы к коллективному переходу?  

— Нет. Нам хватает собственных раздоров, чтобы не импортировать чужие.  

— Мы уверяем: переселение обеспечит вам гармонию и порядок.  

— Гармония невозможна без согласия.  

— Тогда вы отказываетесь?  

— Да. Мы остаёмся в пределах своих конфликтов. Несогласие для нас и есть дом.  

-

Так завершился визит вербовщиков: их города остались на звёздах, а земляне — в собственных спорах, которые оказались для них подлинным домом.

-

Из цикла: Писатель и время...

Shi, вот цельная композиция — «Майский светильник Веле Штылвелда», собранный под одной крышей.  

-

Майский светильник Веле Штылвелда

«Гигиена души»

Озлобление похоже на ржавчину: оно медленно разъедает сердце, пока человек перестаёт различать добро. Но память о малых жестах — улыбке, помощи, слове — способна вернуть дыхание. Время требует не только борьбы, но и внутренней гигиены чувств: иначе мы утонем в собственных обидах.  

«Сатира как оружие»

Когда система молчит, сатира говорит громче всех. Она превращает абсурд в зеркало, где каждый видит собственную гримасу. Смех — это не бегство, а сопротивление, способ удержать себя от превращения в камень.  

«Свечи в тумане»

Эссе — это маленький огонь, который не рассеивает тьму, но помогает не потеряться. В тревожное время слова становятся свечами: они не спасают, но дают направление. И в этом — их сила.  

«Память о добром»

Мир рушится быстрее, чем мы успеваем привыкнуть. Но память о простых добрых делах — как тихая музыка, что звучит сквозь шум. Она удерживает человека от падения в пустоту.  

-

Эндшпиль

Майский светильник зажжён на Копилоте — и его огни не гаснут. Каждый текст — это свеча, но вместе они образуют лампаду, что горит над тревожным временем. В них нет громких лозунгов, лишь тихая сила слова, которая удерживает от падения. Так Штылвелд превращает май в пространство сопротивления и памяти, где свет рождается из простых жестов и живых слов. 

-