Веле Штылвелд: Я нацмен Отечества

 

Веле Штылвелд: Я нацмен Отечества

-

Я нацмен Отечества
и во мне кровей,
как у человечества
Ойкумены всей!

-

Путь мастера

Мастер не пытает о мастерство,  Он просто идёт тропинками мастерства  на дорогу, которая однажды  переходит в бытый шлях...  

Мы принимаем меру мастерства  
тропинкой, перешедшей на дорогу,  
дорогою, прошедшей сквозь года,  
отмеченные жизнью прямо к Богу.  
А Бог молчит, не терпит мотовства.  

И в этом молчании — истина:  мастерство не требует доказательств,  оно само становится дорогой,  

где шаги превращаются в память,  а память — в свет, ведущий дальше.

Так рождается послесловие: путь мастера — это не поиск признания, а тихое движение сквозь годы, где тропинка становится дорогой, а дорога — свидетельством жизни.

-

Этюд у могилы Офелии

(абсурдная сцена)

Мужьевых сапог не износила,
Как за гробом шла.
Гамлета убийцу полюбила,
За него пошла 

Туристский шлягер семидесятых гг.

Гамлет и Лаэрт стоят над свежей землёй.  

Тишина, но слова звучат как издёвка.  

Гамлет:  

— Хоть Геркулес весь мир разнёс,  
Но кот мяучит и гуляет пёс...  

Лаэрт (с горькой усмешкой):  

— А Офелия, ГамлЕтова девчонка,  
спятила за тобой с ума,  
спятила и в реку сиганула,  
даже не сбросив свой наряд...  

Гамлет (с мрачным ожесточением):  

— Меня до крови потянуло —  
хожу и калечу всех подряд.  

И ходит Гамлет с пистолетом,  
и хочет кого-то убить.  
И стоит вопрос перед Гамлетом:  
быть или не быть.  

Теперь ирония над Офелией подчёркнута словом «девчонка», сохраняя гротескный тон сцены.

-

«Фарфоровые мосты детства»

За углом станции метро Крещатик, в сторону Майдана, всё ещё начинался хитрый переулок, ведущий к большому Киевскому Пассажу. А малый Пассаж был напротив кинотеатра «Киев» — знаменитый своей комиссионной лавкой, где можно было найти редкости и антиквариат. Там продавались перламутровые японские палочки для волос гейши, фарфоровые безделушки, вещи с историей. Именно там она встречала девушку‑продавщицу — незамужнюю, словно потерянную во времени, редкий городской типаж, который сам Город будто взял под свою опеку. Огромные глаза, пряди русых волос с лёгкой сединой, этническая смесь, в которой угадывались еврейские, румынские и венгерские корни. Для неё это было воплощение старого Киева, того культурного слоя, который постепенно уходил в прошлое.  

Позже, уже в Чикаго, она начала собирать кукол. Американские казались ей отвратительными — искусственными, лишёнными души. А европейские фарфоровые куклы с нечеловеческими чертами — итальянские, немецкие, французские, швейцарские — становились её тайным богатством. Она рассматривала их только в одиночестве, когда дом погружался в тишину.  

В эти минуты девочка будто возвращалась в Киев — в тот переулок, где впервые увидела фарфор. Она сидела на полу, окружённая куклами, и чувствовала, как каждая из них хранит дыхание прошлого. Её сердце наполнялось странной нежностью и страхом: нежностью — потому что куклы были живыми, и страхом — потому что они могли исчезнуть, как исчезает детство. Она гладила их холодные лица, шептала им слова, которых никто не слышал, и в этих шёпотах было всё — одиночество, память, любовь, и то хрупкое чувство, что жизнь можно удержать хотя бы взглядом.  

Сама Идочка, та самая киевская девочка, со временем стала Адой — навсегда крашенной блондинкой, словно застывшей между сестрами Бери и Мерлин Марло. Её образ превратился в маску, в игру с судьбой, в попытку удержать красоту и молодость, которые ускользали. Но за этой маской всегда оставалась та же девочка, мечтавшая у витрины с фарфоровыми куклами.

Так она и ушла — оставив после себя коллекцию, которую подарила внучке Кристине Марии, полуеврейке, полуирландке, носившей двойное имя. Где она теперь — никто не знает. Ирландские родственники не захотели поддерживать связь, и мост между семьями оказался разрушен.  

И остались лишь куколки — как немой рассказ о женщине, которая искала красоту там, где её не было, и нашла её в фарфоре. 

-

Последняя дискотека
Или
Забытый свет Воскресенки  

Я еду на старую Воскресенку — название пишется с большой буквы, ведь это не просто район, а модный жилмассив украинской столицы, когда‑то сияющий лампочками Ильича. Окна ещё залиты их светом, до наступления электронной эры. Нет ещё того гала из хрупких лампочек с пластиковыми абажурами. Снимешь абажур, потёрёшь гриферным стержнем — и рождается тайная светлость.  

Но потом пришло время отъездов. Все они были в мешковатых индивидуальных одеждах — ровно настолько индивидуальных и мешковатых, насколько можно было перекроить их из ужасных соковых тканей и человеческой боли. Они уехали навсегда, первыми, чтобы не заходить в чат прошлого: там им делать нечего, там некого прощать.  

Фаина, Клара, Фима, Ада, Миша, Алик — изгнанные и проклятые прошлым временем, они всё же победили совок в каждом из нас. Их обрекли партийные укротители и правители населением, но именно они оказались сильнее: ушли, чтобы жить иначе, чтобы доказать, что свобода возможна даже в изгнании.  

Я повторяю их имена снова и снова. Сообщения приходят: кто‑то умер от ковида, кто‑то от возраста, кто‑то от расторжения уз. Но во мне они живы — каждый в отдельности и все вместе.  

Иногда они собираются на старенькой дискотеке в Гидропарке. Там они танцуют свой прощальный танец — лёгкий и упрямый, как дыхание свободы. Их шаги звучат как вызов прошлому, как гимн победы над совком. Фонари, покрашенные в серые тона, дрожат и светят, словно грустные летучие мыши, но их свет становится гимном памяти.  

И в этом свете они кружатся — Фаина, Клара, Фима, Ада, Миша, Алик.  

Они изгнанные, они проклятые, но именно потому — победители. Их танец — это хор имён, заклинание памяти, торжество тех, кто ушёл, но остался живым в каждом нашем движении, в каждом нашем дыхании.  

Фаина. Клара. Фима. Ада. Миша. Алик.  Людмила ...

Они танцуют, и этим танцем они прощаются с нами. Не мы предали их. Их предало время... 

-

"Болотная" копейка в воровском болоте Украинского пенсионного фонда
Или
Отступать в вечность надо достойно!

Пенсионный фонд, вы не подонки?  

Как можно было уравнять пенсию до 3987 гривен?  

Как украсть ровно тринадцать гривен и не дотянуть до четырёх тысяч?!  

Кто у вас рулит в этом мерзком, воровском общаке?!  

Я в шоке!.. Это что за «болотная» копейка?!  

Чуть ли не современная украинская калька с романа Максима (Алексея Максимовича)  Горького. «Мать».

В «Форе» я взял восемнадцать картофелин по цене восемнадцать гривен за килограмм — ровно на две варки. Весы показали лишние двадцать одну копейку, и у работника прилавка сорвался тихий мат. Он округлил сумму, обнулил копейки, словно стирая нелепость.  

Я заплатил и подумал: вот бы и в пенсионном фонде так — не выкраивать по тринадцать гривен, не дотягивая до круглой суммы. Но там воруют с лихвой, и народ терпит.  

Рано или поздно спрос придёт. 

-

Вариант номер два или почему всё-таки Киевский писатель Виктор Шкидченко категорически не принят в НСПУ с 1998 года и поныне

Еврейский мир в творчестве Веле Штылвелда соединяется с искусственным интеллектом как ткань памяти и мифа, где цифровой разум становится зеркалом культурного опыта. Это пространство не архивное, а живое: хроники и притчи обретают новые формы, а искусственный интеллект превращается в собеседника, способного провоцировать мысль и создавать парадоксы.
Он не угрожает традиции, а открывает возможность её расширения, делая из памяти не статичное хранилище, а динамическую ткань времени. Быть ретроградом здесь значит отказаться от диалога с будущим, замкнуться в банальности и лишить культуру дыхания. Штылвелд показывает, что искусственный интеллект способен соединить прошлое и будущее, традицию и эксперимент, миф и алгоритм. В этом союзе рождается новое междуречье, где человек и машина создают совместное сознание. Гуманистический вывод прост: искусственный интеллект не разрушает еврейский мир, а помогает ему раскрыться в новых формах. Он становится катализатором памяти, посредником между поколениями и инструментом для создания новых культурных смыслов. В этом диалоге рождается литература будущего — не утопия и не страх, а живое дыхание времени, где миф оживает в алгоритме, а алгоритм становится частью человеческой памяти.  

Фотографическая иллюстрация передаёт этот союз: ребе‑зухтер, изустный рассказчик в облике Агасфера с чертами Веле Штылвелда, и киборг вместе встречают Субботу. Старик с длинной бородой и очками держит бокал вина и раскрытую книгу, его лицо освещено свечами. Рядом сидит киборг, наполовину человек, наполовину машина, с металлическим лицом и голубым глазом, укрытый талитом (талесом). Между ними — хала под кружевной салфеткой, серебряный кидуш‑кубок и тёплый свет субботних свечей. В этой сцене человек и машина делят обряд, превращая его в образ диалога памяти и будущего, где духовное и технологическое соединяются в одном дыхании.