Веле Штылвелд: Приворот от каннибалов
В Киеве жил поэтёнок Колька, которого местные ребята прозвали Улиссом — за то, что он любил блуждать по улицам и сочинять странные песни о колобках и древних предках. Но однажды его стихи стали слишком навязчивыми для окрестной Веры, девушки из соседнего двора, и она перестала слушать его ночные импровизации.
Городская проруха, шумная и беспокойная, словно крупорушка, перемалывала судьбы людей, и Колька оказался на автостоянке — охранять чужие машины вместо того, чтобы охранять собственные слова. Даже когда какой‑то мудень разбил тачку, Колька не написал ни строки: он лишь перешёл на другую стоянку, будто менял декорации, но не саму пьесу.
Его отец, археолог, когда‑то утверждал, что предки были каннибалами. Это звучало страшно, но в его голосе было больше науки, чем ужаса. Он видел в раскопках правду, а в правде — судьбу. Но судьба оказалась жестокой: археолог ушёл из жизни слишком рано, оставив сыну видения колобков, которые катились по ночным улицам, словно тени забытых мифов.
Колька видел их — круглые, золотые, с глазами, полными древней тоски. Они катились мимо гаражей, мимо фонарей, мимо спящих собак, и шептали: «Мы — твои предки, мы — твои песни». Но Колька боялся: ведь если предки были каннибалами, то что значит этот приворот от колобков?
Город слушал его молчание. Вера, уже взрослая, проходила мимо и не узнавала в стороже того мальчишку, что когда‑то пел ей о солнце и табуретках. А колобки всё катились, катились, и каждый вечер становились ближе.
И тогда Колька понял: приворот от каннибалов — это не заклятие, а память. Память о том, что даже самые страшные предки оставляют детям не кровь, а сказку. И если сказка звучит в городе, значит, он живёт.
Так Колька снова стал поэтом. Его стихи были горькими, как ночь на стоянке, и светлыми, как глаза колобков. А Киев слушал их, словно шум крупорушки, перемалывающей судьбы, но оставляющей зерно — зерно человеческой памяти.
Комментариев нет:
Отправить комментарий