Веле Штылвелд: Казённые труселя совковой эпохи

Веле Штылвелд: Казённые труселя совковой эпохи

Казённые труселя совковой эпохи На планете шёл 1966‑й год, и мы, интернатовские тинейджеры, чувствовали себя вполне адекватно. Нам регулярно выдавались билеты — то в театр, то в цирк, то в кино, если фильм был признан «социально значимым» партийной и комсомольской братией моего древнего города. Всё казалось милым и правильным, хотя милость эта была строго дозированной. 

Форма у нас была одинаковая: зелёные клетчатые рубашки — и на девчонках, и на мальчишках. Мальчишкам полагались вельветовые брюки, девчонкам — клетчатые юбки кошерных размеров, но не до пяток, чтобы не путаться в коридорах. В придачу — пиджачки и стандартные синие береты с пимпочкой. С пимпочками жить было неуютно: городские хулиганы‑ эти пимпочки на лету срезали «к чёрту и бабушке», хотя делать это строго запрещалось. 

Выдавались нам и  ситцевые носки, которые гордо назывались синтетическими из-за непрескзуемой сетевой ряби ткани второго сорта. А вот синтетические. в ту пору особо модные. но пожароопасные. Носить их нас строго на строго запрещалось, как и всяческие плавки. 

Поэтому у всех нас были одинаковые семейные труселя — обычно чёрного или синего цвета. Расцветку выбрало время, а не мы. По пятницам мы сдавали эти трусы и майки в общую стирку. На следующей неделе получали свежие, но уже из «неликвидов». Наши же труселя после первой стирки костылянша — пьяница с опытом — оптом продавала в сельские интернеты и лечебные заведения. 

На том был её невеликий гешефт, пока однажды она не перебрала винишко и не сломала ногу. Полгода хромала, пока её не уволили. Но конец не наступил: на её место претендовали безработные хозяйки, которые никогда не вели учёт. У них недостача копилась быстрее, чем у костылянши бутылки. Им говорили: «Бери ноги в руки и беги», и они сами понимали, что крест пьяницы брать на себя — дело рискованное. В итоге старую костыляншу вернули, и уж тогда она допилась до синего пламени, буквально «сгорела на работе». 

 Появилась новая кастелянша и новые труселя. Никто уже никому не доверял и право их стирать перешла к нам. Зато нас, в наших труселях, половина парней отправлялась стирать самостоятельно. Под аккомпанемент песни «Эй, дубинушка, ухнем!» мы дружно полоскали бельё, а кто приходил последним — оставался мыть банное помещение.

Издёвка продолжилась и в армии, только там старшего воспитателя заменил родной старшина. Так мы и жили: одинаковые рубашки, одинаковые труселя, одинаковые песни. Сарказм времени заключался в том, что индивидуальность измерялась не талантом, а тем, кто быстрее успеет сбежать от стирки. «Эй, дубинушка, ухнем!» — звучало как гимн нашей подростковой унификации. И если кто‑то спрашивал, что такое 1966‑й в интернате, я отвечал: это год, когда трусы были общими, а сарказм — личным.