Веле Штылвелд: И было явлено Слово...

Веле Штылвелд: И было явлено Слово...

Сначала был сон — бездонный чёрный бархат, в котором медленно всплыло Слово, словно белая птица, вырвавшаяся из тёмных вод. В очередной раз явилось сновидение о чуде, но чудо оказалось лишь дрожащим отражением в разбитом зеркале. Мир проступил дешёвой мишурой — фольгой, блестящей на пустой сцене, а пробуждение легло на сердце тяжёлым, мокрым снегом. И стало ясно: наш украинский Мошиах всё ещё ведёт нас по безводной пустыне, где даже тени жаждут, а песок шепчет чужие, забытые молитвы.

Анна Франк угасала от брюшной холеры в феврале-марте, когда зима ещё сжимала землю ледяными пальцами. 

Ей дали прозвище «Привидение» — прозрачная девочка с пылающим лбом. Непроходящий жар жег её изнутри, и она бегала по концлагерю в одной только ночнушке грязно-белого цвета, словно сорванный с неба клочок облака, уже тронутый копотью и пеплом. Именно эта деталь возвращается ко мне теперь: тонкая ткань, липнущая к худым плечам, и лёгкие шаги, не оставляющие следов на мёрзлой, чёрной земле.Украина сейчас дрожит на волоске — тонком, как паутина, натянутая над пропастью. 

Власть клептократов, разобранная на тончайшие нити, осыпается пеплом и не оставляет даже крошки надежды. И вот уже Анна Франк в своей призрачной ночнушке носится по киевским площадям и проспектам — белая вспышка среди серого бетона, тень, которая ищет дверь, которой давно уже нет.

Лишь по проспекту Бандеры всё идут и идут в ад длинные вереницы теней: эсэсовцы и их приспешники, всяческие антисемиты, чьи сапоги до сих пор гулко стучат по мостовой памяти. История не умерла — она лишь переоделась, сменив чёрные мундиры на иные цвета, но запах пороха и крови остался прежним, въевшимся в камни.

Я всё думаю, что и зачем нам старость. Это бескарьерный период — пустынная равнина, где человек ищет духовные квоты на право жить на этой земле. Образы утончаются, становятся ёмкой лепниной, словно резьба на старом иконостасе, хотя сами они тяжело придавлены грузом прошлой жизни. 

А что с нас взять? Мы родом из прошлого — из пепла и осколков. Всё получается ажурно, почти кружевно, но кружево это выткано из колючей проволоки, и хочется иных ракурсов восприятия — более светлых, менее давящих.

Заканчивается заложенный природой лимит деления клеток — и приходит старение, как медленный, неотвратимый прилив. Время, которого, как говорят, нет, не щадит никого и ничего: оно стирает лица, будто ветер стирает надписи на древних камнях.

И над всем этим лежит планетарный холод прошлых мировых боен: ледяное дыхание окопов, пепел сожжённых городов, молчание миллионов безымянных могил. Этот холод не растаял — он лишь сменил широту и долготу, продолжая просачиваться в сны, в улицы и в саму ткань сегодняшнего дня, будто вечная зима, навсегда поселившаяся внутри человеческого сердца.

Анна Франк умерла в концентрационном лагере Берген-Бельзен (Bergen-Belsen) в конце февраля — начале марта 1945 года.

Вместе с сестрой Марго она была перевезена туда из Освенцима в ноябре 1944 года. Обе заболели сыпным тифом в чудовищных условиях лагеря и погибли за несколько недель до его освобождения.

Строки из её дневника:«Несмотря ни на что, я всё-таки верю, что люди в глубине души действительно хорошие.»

(15 июля 1944)«Как чудесно, что человеку не нужно ждать ни минуты, чтобы начать улучшать мир.»

«Я не думаю о всей этой нищете, а о красоте, которая всё ещё остаётся.»

«Я вижу, как мир медленно превращается в пустыню, слышу приближающийся гром, который однажды уничтожит и нас, чувствую страдания миллионов. И всё же, когда я поднимаю глаза к небу, мне почему-то кажется, что всё изменится к лучшему, что и эта жестокость тоже закончится, что снова наступят мир и спокойствие.»