Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Старая крепость, эпилог

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Старая крепость, эпилог

На окраине Подольска, в дешёвой забегаловке, сидели двое старых друзей — Василий Манджура и Пётр Маремуха. Перед ними стояла почти пустая бутылка «стрелецкой», а пепельница была полна «бычков». Они не спешили: время застыло, как когда‑то в старой крепости, где мальчишками искали тайные ходы и верили, что жизнь — бесконечный поход.

Петька, несмотря на седину, так и остался для всех Петькой. Недавно вернулся из поездки по соцлагерю — успел, пока ещё пускали.

— Ещё пару лет, и возрастной ценз, как у президента, — сказал он с усмешкой. — Даже в Болгарию не укусишь!

Манджура рассмеялся, но смех вышел глухим, как из‑под земли.

Они вспоминали гимназию, вечера с Петлюрой, карцер, где Вася сидел за «не те» стихи. Вспоминали товарищей, кто ушёл, кто растворился в годах.

— Мы тогда верили, что всё изменится, — сказал Манджура, глядя на мутное стекло стакана. — А теперь сидим тут, как два призрака.

— Крепость стоит, — ответил Петька. — А мы… мы уже её тени.

Они вышли на улицу. Подольск дышал вечерним холодом. Сквозь туман и свет фонарей проступил силуэт старой крепости — будто сама память поднялась из земли, чтобы взглянуть на тех, кто когда‑то был её мальчишеским гарнизоном.

И в этот миг оба поняли: крепость жива, пока живы их воспоминания.

Любительские фото с видами Лейпцига, Вроцлава и Праги были уже просмотрены, и беседа перешла к воспоминаниям.

— Помнишь, Вася, как мы напали на лагерь здешних скаутов? — начал Петька. — Палатки им развалили, костёр не дали разжечь. Пришлось потом мокнуть под дождём… Теперь как вспомню — тошнит. Ведь это же хулиганство!

— Ну, тогда мы их считали классовыми врагами, — ответил Манджура. — Оттого и злобствовали.

— Да, было дело… — вздохнул Петька. — А теперь думаю: наши, когда создавали пионерскую организацию, всё у тех бойскаутов переняли — и палатки, и костры, и линейки с горном и барабанами. Всё оттуда! А потом их же обзывали фашистскими прихвостнями. Теперь же просто противно.

— Что говорить, — тихо сказал Вася. — В нашей юности было и хорошее, и плохое. Никуда от этого не деться.

Он сделал паузу и добавил:

— Но ведь ты собирался меня чем-то удивить. Кажется, говорил по телефону?

— Ах да! — спохватился Маремуха и полез во внутренний карман. Он вынул фото, припасённое к концу беседы.

На снимке, на одной из мощёных булыжником вроцлавских улиц, стояли двое, взявшись за руки. Один — заметно моложе.

— С кем это я? — засомневался приятель.

— А ты приглядись, — сказал Манджура, надевая очки и поднося фото к глазам.

— Не может быть… — неожиданно произнёс он. — Юзик! Но ведь он погиб в сорок третьем. Это что, фотомонтаж?

— Да нет, — покачал головой Петька. — Таких ещё не умеют делать.

Василий долго и недоумённо рассматривал снимок. В его взгляде было всё — растерянность, память, и то странное чувство, когда прошлое вдруг возвращается живым лицом.

Василий недоумённо рассматривал снимок. Что‑то в нём было не так — слишком живое лицо, слишком ясный взгляд.

— Слушай, — тихо сказал он, — а ведь он нисколько не постарел. Всё такой же. Так не бывает — люди с возрастом меняются!

Петька кивнул, затушил сигарету.

— Правда, он рассказывал мне, что когда увидел вспышку — снаряд взорвался рядом — то словно потерял сознание. А когда очнулся, подумал, что уже на том свете. Но оказалось, что всё не так ужасно…

Он помолчал, потом добавил:

— Польский город Вроцлав, год семьдесят пятый. Уже три года он живёт там. Паспорт сделал, хоть и не совсем законно — другого выхода не было. Ведь ему и шифроваться особенно не надо: Юзеф Стародамский, поляк. Только год рождения пришлось подправить. Но это ещё не всё.

Маремуха замолчал, глядя в землю.

— Договаривай, не томи, — сказал Манджура.

— Короче, к нему время от времени приходит странный человек в чёрном. Представляется мисаром из будущего. Сам он кое‑что рассказывал о девяностых годах…

— Ну и что там? — Василий наклонился ближе.

— Как тебе сказать… Европа там единая. Вот ты был в Берлине, а я — в Праге. А Вену тогда мы с тобой проехать не смогли. Нет, конечно, Прага когда‑то была наша, а Вена — ни тех, ни этих. Туда попасть было сложнее.

Он замолчал. В воздухе повисла густая тишина, как дым над их столом. За окном мерцал свет фонаря, и казалось, что где‑то там, в далёком Вроцлаве, Юзик всё ещё стоит на булыжной улице — живой, неподвластный времени.

— Вот и поговорили, — сказал Петька, наливая остатки «стрелецкой». — Заслужи Европу нашего времени: в Прагу да в Вену, в Вену — да, в Берлин — нет. Таковы нынешние реалии. А в близком будущем всё будет в едином коридоре возможностей: хоть тебе Берлин, хоть Вена, хоть Прага. Живи в Вене, работай в Праге — и только не забывай раз в полгода в украинское консульство обращаться за продлением визы.

Он усмехнулся, но в голосе звучала усталость.

— Ну и заварухи у них там на Западе куда более глобальные, чем сейчас. Вспомни хотя бы шестьдесят восьмой год — Париж. Началась в Париже, там же и кончилась. А в двадцать шестом, например, вспыхнул Париж, Зальцбург, Милан, Берлин — и понеслось: Бельгия, Голландия, Люксембург… мама не горюй!

Манджура тихо остановил приятеля:

— Грустно, но мы с тобой до этого времени доживём. Вот только почему Юзеф всё не едет? Ведь ему-то не по странам бродить, а на родину…

Петька вздохнул, глядя в мутное окно.

— Боится он нашего прошлого. Боится того, в чём мы накуролесили, и за что нам бы ещё ответить. Но ведь никто не спросит — всем всё равно, всем всё пополам, всем всё по барабану.

Он замолчал, и вдруг издалека донёсся глухой гул — будто кто-то бил в барабаны.

— Слышишь? — сказал он, вслушиваясь. — На улице барабаны гремят. Значит, и здесь будет заваруха. А то революции народ устал, народ заслужил…

Манджура поднялся, подошёл к окну. За стеклом, в тумане, мерцали огни Подольска.

— И здесь, Петька, поди загремят барабаны, — тихо произнёс он. — Только мы уже не те, чтобы идти в колонне.

Они долго молчали. За окном гул становился всё громче, будто сама история снова начинала маршировать по булыжным улицам.