Веле Штылвелд: Лера, которая Мамми - богиня хвостовиков

Веле Штылвелд: Лера,
которая Мамми - богиня хвостовиков

В нынешней не реликтовой галактике, где межзвёздные маршруты проложены вдоль гравитационных «хвостов» — длинных плазменных потоков, оставленных древними сверхновыми и до сих пор несущих странные артефакты, — существуют Хвостовики. Это не раса и не флот. Хвостовики — полулегальные проводники, инженеры и авантюристы, которые умеют оседлать эти потоки: цепляться за них специальными корабельными крюками-хвостами, скользить вдоль плазменных жил быстрее света и вылавливать из них обломки забытых цивилизаций.

Три прежние истории описывали разные грани этого мира. Первая — о одиноком проводнике, потерявшем корабль в «слепом хвосте» и впервые столкнувшемся с тем, что некоторые артефакты отвечают на человеческие эмоции. Вторая — о станции-перевалочном пункте на краю потока, где контрабандисты и учёные делят добычу и где впервые прозвучало имя Леры как живой легенды. Третья — о погоне вдоль активного плазменного потока, где выяснилось, что Хвостовики иногда исчезают не потому, что гибнут, а потому, что хвост уносит их дальше, в зоны, недоступные обычным картам.

Все три линии сходятся в одну. В центре — Лера.

В молодости она была именно такой, какой её запомнили первые Хвостовики. Женщиной, которая брала всё, что плохо лежит: артефакты, маршруты, чужие корабли, чужие тела. Она могла переспать с любым из них не по-братски и не из привязанности, а просто потому, что так было удобно или выгодно. Утром громогласно заявляла: «Я его сделала». Когда дело касалось добычи, говорила коротко и жёстко: «Я это нашла. Мне открылся Клондайк — прикрой свой ротик, гунявый». Воровство, чужие открытия, чужие риски — всё становилось её по праву сильного характера и полной безоглядности.

Но одну вещь украсть ей так и не удалось. Ни любви, ни настоящей преданности. Хвостовики могли идти за ней в самые опасные хвосты, отдавать лучшие находки, рисковать жизнями — и всё равно в какой-то момент отступали. Не из страха, а потому что она сама не оставляла места для того, что даётся только добровольно.

Годы шли. Плазменные потоки менялись, старые маршруты угасали, новые открывались. Лера продолжала работать, пока седина не стала заметной. К тому времени почти никто уже не называл её по имени. Все Хвостовики — и те, кто помнил её молодой, и те, кто вырос на её легендах, — стали звать её просто Мамми. Не из нежности. Скорее из странной смеси уважения, привычки и признания: она осталась. Она пережила большинство из тех, с кем когда-то делила койку или добычу. Она по-прежнему могла указать на любой кусок космоса и сказать «это моё», и с ней уже почти не спорили.

В повести этот образ работает как двойное дно. Молодая Лера — двигатель всех конфликтов, живое воплощение вечного «шерше ля фам». Мужчины (и не только) теряют головы, маршруты и иногда жизни, пытаясь либо заполучить её, либо опередить, либо просто понять. Старая Мамми — уже не столько действующее лицо, сколько живой итог, тень, лежащая на всём сообществе Хвостовиков.

Когда герои прежних историй наконец сходятся у одного «живого» хвоста — потока, который ведёт себя слишком осознанно и внутри которого спрятан объект, способный либо открыть новые маршруты через всю галактику, либо обрушить существующие, — они обнаруживают, что за многими решениями, легендами и даже техническими приёмами стоит именно она. Женщина, которая могла взять почти всё, кроме того единственного, что нельзя украсть.

Так «шерше ля фам» становится не просто мотивом, а структурой всего сюжета. Все ищут либо молодую Леру, либо её след, либо способ не стать ещё одним именем в списке тех, кого она «сделала». А в конце, когда седина уже видна, остаётся только Мамми — та, у кого так и не получилось украсть любовь, но которая всё равно сделала весь этот странный, опасный мир своим.