Веле Штылвелд: Я не желаю прощать!

Веле  Штылвелд: Я не желаю прощать! 

В конце пятидесятых прошлого века мой покойный неродной дед Наум упрямо выпускал грубые виниловые пластинки хора имени Пятницкого. Даже после выхода на пенсию у него осталась целая коробка этих заунывных песен. Сегодня — день его рождения, 1904 года. Но за этим простым фактом стоит мрачная реальность. 

В его юности пришли сычевики, сожгли родное местечко, убили мать и сестру. Симон Петлюра и его люди вырезали около 1100 еврейских местечек — сотни тысяч невинных так и не обрели упокоения. Историки спорят: то ли двести тысяч, то ли полмиллиона. Но счёт всегда идёт на кровь. 

 Остались после революции в Киеве трое братьев и отец-кантор и четвертый брат, молящийся сутками Б-гу. С тем и уехал вместе с отцом-кантором в Нью-Йорк, а Наум с братцем Левой попали в коммуну, на фотографии они — подростки в шинелях Гражданской войны. Евсей переметнулся к коммунистам и как злостный чекист был повешен в Голосеевском лесу... Своими! Лева стал ювелиром, получил бронь, дожил до старости, гуляя по Бульвару Шевченко, где регулярно беседовал с академиком Патоном... Н

аум прошёл ГУЛАГ, где его прозвали «Резником» — за то, сколько людей он прирезал в лагерях. Он был в войну штрафником, затем сержантом, ездовым, доставлял пищу на передовую — где из шестидесяти бойцов в живых обычно оставалось не более восемнадцати. 

После войны работал гальваником, выпускал пластинки, приносил дочери молоко. Потом Ада увезла его в Чикаго, где он и ушёл в небесные святые. Он не любил вспоминать лагеря, где бывших петлюровцев брал «на кумпол». Говорил мало, но при нём даже имя Петлюры не произносили. 

А на небесах, говорят, встретился с ним и спросил: 

«За что твои архары изнасиловали мою сестру и мать?» 

Белобрысый лобастый мальчонка на фотографии, голый по пояс на стогу сена, — это тоже он. Красавчик, далеко не святой. 

Его судьба — как зеркало века: местечко, лагеря, война, виниловые пластинки хора Пятницкого, эмиграция и небесный суд. 

Эндшпиль

 — Так мы с тобой прощены? — спросил Симон у Наума. Тот грустно вздохнул: 

 — Я так точно нет. Я на зоне прирезал девятнадцать человек, а ты в Украине вырезал тысячу сто местечек. До сих пор считают — то ли двести, то ли пятьсот тысяч евреев. Наши нынешние счетоводы никогда не досчитаются. 

 — Тогда что будет с нами? 

 — Я же сказал тебе: это Преднебесье. Меня, как старого зека назначили капо, выдали белую хламиду, чтобы каждый знал, что его ждёт, если он будет ерепениться. Здесь, не Земля, я могу здесь всякого разнести по молекулам. Но нам уготовано то, что заслужили. Мне — после тысячи лет отсидки на астроплане, похоже, светит рай. А тебе — только через десять тысяч лет, может быть ад, а может быть аннигиляция. 

 На том и расстались. Дед Наум пришёл ко мне во сне и сказал, что хочет передать особое послание от невинно убиенных. И ещё — познакомить меня со всеми моими нерождёнными родственниками, которые могли бы поддержать меня на Земле, чтобы не было у меня такой лажи. Теперь жду: он пошёл наводить порядок божеский там, где ему подвластны только недомерки земные. На том — аминь.