Веле Штылвелд: Рабочий эпизод памяти

 
Веле Штылвелд: Рабочий эпизод памяти

или

Так было , так будет...

Я не пугаю нынешних осиротевших пацанят,
просто горько и уверенно знаю:
опять будет системный укорот
и очередной ужас их собственной памяти.

Их селили на четвёртом этаже, прямо над девичьим, который строго охранялся штатными сторожами. Там жили мальчишки старших возрастов — от второгодников семиклассников до тех, кого готовили к выпуску в большую жизнь. Атмосфера была суровой: каждый шаг отзывался эхом, будто стены сами следили за ними.

По вечерам их строили на линейке, и наставления звучали как приговор: жизнь ваша, ребятки, это жизнь сервисных человечков. Попрятали дубинки в семейные труселя и марш по койкам. Больше чем на лакеев вы не тянете, а нерадивых лакеев, как история учит, пороли на конюшнях. Эти слова падали тяжёлым грузом, превращая ночь в продолжение дневного строя.

Особую роль играл старший воспитатель Виталий Гестапович — хромой ветеран Великой Отечественной войны. Его шаги с тростью звучали как удары метронома, задавая ритм всему этажу. Лишь в полночь он освобождал мальчишек от вахты, но нерадивым вписывал в дневники «неуды по поведению». В его фигуре было что‑то мистическое: казалось, он не просто следил за порядком, а охранял границу между миром живых и миром теней, что шептали из‑под половиц.

Так проходили их вечера: отбой, тишина, и лишь скрип половиц напоминал, что жизнь продолжается. Но в этой тишине рождалась ирония — каждый из них мечтал о свободе, и в снах видел, как стены раздвигаются, открывая путь в иной мир. Там они уже не лакеи, а странники, способные шагнуть за пределы казённого бытия. А Виталий Гестапович, с тростью и хромой походкой, становился в этих снах не воспитателем, а ночным стражем, хранителем порога, за которым начиналась их тайная свобода.

Вот продолжение рассказа, где Виталий Гестапович становится почти символом казённой власти и страха:

...

А пока Виталий Гестапович тупо разыскивал жертву — и непременно её находил. Ему было всё равно, кто попадётся: городской мальчонка, сельский украинец, поляк или еврей. Он не выбирал — просто исполнял порядок, тот самый, в который никто уже не верил, но который давил всех и каждого. В этот вечер он превращался в орудие системы, в её живое продолжение, в тень, что не знает сомнений.

Его шаги с тростью звучали как удары по сердцу — ровно, неумолимо. Мальчишки замирали, когда слышали этот ритм, потому что знали: кто‑то сегодня станет «общественной жертвой». Не по вине, не по поступку, а просто потому, что так заведено. Казённый порядок требовал крови, пусть и символической, и Гестапович приносил её без колебаний.

В его лице не было злобы — только усталость и привычка. Он сам был частью этого механизма, созданного войной и временем. Его хромота казалась знаком судьбы, а трость — продолжением той самой власти, что держала интернат в страхе.

И мальчишки, дети советского интерната, жили под этим ритмом — между отбоями и построениями, между страхом и мечтой о свободе. Они знали: пока Гестапович идёт по коридору, ночь не закончится.

И вам, сироты этой не последней войны, придется через это пройти...