31 августа 2014г. запущен литературно-публицистический блог украинской полиэтнической интеллигенции ВелеШтылвелдПресс. Блог получил широкое сетевое признание. В нем прошли публикации: Веле Штылвелда, Ирины Диденко, Андрея Беличенко, Мечислава Гумулинского, Евгения Максимилианова, Бориса Финкельштейна, Юрия Контишева, Юрия Проскурякова, Бориса Данковича, Олександра Холоднюка и др. Из Израиля публикуется Михаил Король. Авторы блога представлены в журналах: SUB ROSA №№ 6-7 2016 ("Цветы без стрелок"), главред - А. Беличенко), МАГА-РІЧЪ №1 2016 ("Спутник жизни"), № 1 2017, главред - А. Беличенко) и ранее в других изданиях. Приглашаем к сотрудничеству авторов, журналистов, людей искусства.
Веле Штылвелд: С боку припёка, часть двадцать шестая
Ирина Диденко: Графика
Продолжим… Игорь Ткачук: Чёрный дождь.
Отец взял один из мешков… открыл его и стал медленно нащупывать содержимое, как будто пытаясь понять, как его оттуда вытаскивать. А потом резко в одно мгновение вытащил и бросил на прилавок... С какой-то ненавистью. Это был мясной рулет, прочно перевязанный грубой веревкой, из которого вытекала огромными густыми каплями непонятная жидкость.
– Выкладывай!.. Что стоишь!... – услышал Рой крик прямо у себя в ухе. Брызги отцовской слюны вывели его из состояния ступора. Он вытер ладонью обрызганную щеку, и стал тоже выкладывать мясные рулеты на липкий деревянный прилавок.
Стали подходить люди... жители замка... смотреть на рулеты… брать их своими грязными руками с желтыми ногтями на пальцах и траурными лентами под ними... Они пытались жадно подносить товар к своему лицу и вдыхать его запах. Все они были одеты в такие же грязные одежды из мешковины, с широкими капюшонами на головах, из-под которых не было видно лиц. Они бросали какие-то монеты на прилавок, забирали рулеты и уходили.
Отец светился от счастья. Прошло совсем немного времени, и всё было продано. Отец со звоном бросил в свой кожаный кошель последнюю монету от продажи, затянул его шнуром и повесил себе на пояс. И тут Рой услышал выдох. Это был выдох очень уставшего человека... Было такое ощущение, что как будто какой-то огромный груз упал у отца с плеч. Он положил руки на прилавок и молча сел на рядом стоящую бочку.
– Начало конца!.. – сказал отец и приложил две своих огромных ладони к лицу. Послышался топот копыт, и под странные звуки труб, которые были похожи на рёв раненного зверя, на площадь выехали несколько всадников, в легких доспехах и накрытые звериными шкурами. Сзади ехала повозка больше похожая на плаху, в которой сидело пять человек со связанными руками…
Рой понял это разбойники, которых сейчас должны будут казнить. Но на площади не было ни виселицы, ни палача.
Один всадник сразу же подъехал к отцу и сказал:
– Ну, что?.. Мы давно Тебя ждем!.. Хозяин замка хочет с тобою поговорить… Почему-то его звали « Хозяином замка», не имевшим ни имени, ни титула. Отец посмотрел на всадника, поднялся и тяжелыми шагами двинулся в сторону клетки. Его продолжалось не очень долго… Не знаю, о чем они разговаривали, но когда он пришел, то сказал, показывая рукой в сторону разбойников…
– Вот наш Приз!
Через мгновение клетка открылась, и пленники клетки вышли на площадь. Толпа из жителей замка на площади уже сделала кольцо… Многие держали в руках факелы, горящие желтым светом и неимоверно дымя чёрным дымом.
Отец посмотрел на Роя и сказал:
– Будь у Меня за спиной, Я тебе доверяю! Твоя жизнь – единственное, что у тебя есть. Живи и поступай достойно. – Затем протянул длинный тесак, которым колют кабанов. Схватив топор, он просто побежал к толпе разбойников. Кровь и человеческое мясо полетели во все стороны. Рой бежал за спиной отца и интуитивно понимал, что все, кто падают к нему под ноги, это враги и их просто нужно добивать. Вот упал, хрипя, с выпученными глазами один разбойник прямо под ноги Рою.… Не задумываясь, Рой тесаком тут же пронзил ему горло, услышав его хрип и хруст позвоночника, затем он отделил голову от тела. Всё перемешалось... грязь, кровь, тела…
Когда Рой пришел в себя, он просто стоял посередине площади с тесаком в руках. С площади уезжал последний всадник… Площадь была завалена расчленёнными телами разбойников… Горожане уже тоже расходились. Отец спокойно, как ни в чем не бывало, будто эту работу он делал каждый день, грузил тела на повозку, на которой они приехали.
Рой подошел к отцу, когда тот укладывал в повозку тело последнего убитого разбойника…. Отец забрал у него тесак и молча, ничего не говоря, мотнул головой в сторону открытых дверей башни замка. Они вместе пошли к дверям. Двери оказались достаточно просторными. В них свободно бы заехала телега с лошадьми…. Но ступенек не было.
Было две дороги: одна винтообразно шла вниз в подвал, а вторая наверх. Они поехали вверх. Пройдя два оборота вверх, открылся огромный каменный зал. Посередине стояли столбы, на которых висели крюки, а с боку горел огонь, на котором стоял чан, и в нём кипела вода.
Рой с отцом стали медленно вытаскивать тела из повозки и развешивать их на крюках. Рой удивился – ему показалось, что и эту работу он уже тоже делал не однажды, все движения были знакомы. Он взял тесак, с которым только что дрался, и стал разделывать человеческую плоть на крючках. Нож легко скользил, снимая человеческое мясо с костей, и Рой, посыпая эти куски крупной солью, заворачивал их в рулеты.
Два самых толстых тела висящих на крючках отец подвинул ближе к огню. Они стали нагреваться и увеличиваться в размере… В них стал плавиться ещё не превратившийся в мертвецкий жировоск жир. Отец взял топор, и одним махом вспорол брюхо одному и второму разбойнику. Поставив внизу под каждого огромное ведро. Жир желтого цвета мгновенно заполнил вёдра доверху…
– Бери вёдра! – Это «мёд!» Неси его поживее в подвал … – сказал Рою отец. У Роя подкатил к горлу ком, и его чуть не вырвало на мраморный пол зала. Но вёдра взял, и по дороге, по которой они поднимались, вверх стал спускаться в подвал. Его преследовала только одна мысль: «У отца сегодня день рождения, и мне нужно ему что-то подарить».
Спустившись в подвал, Рой увидел комнату, в которой горели желтым светом всё те же факелы. В полумраке он увидел слепого, который сидел за деревянным столом, в грязной одежде из мешковины. В нём он узнал покупателя. Дед ровно и спокойно крутил из мешковины факелы, поливая из ведра ткань обильно желтым человеческим жиром. Рой оставил вёдра возле стола и выбежал из комнаты… И тут он увидел лицо отца... « Шерл». Пронеслось в голове у Роя.
Рой открыл глаза… Проснулся… «Шерл» – всё крутилось у него в голове. На стене горел факел, но это был второй… Первый уже потух. Рой достал из кармана камень, который дала ему мама... крепко сжал его в руке и понял, – комната ждёт следующего гостя!..
То, что мы в психологии называем "нормой", на самом деле является психопатологией серости, настолько лишенной драматизма и настолько широко распространенной, что мы даже, как правило, по Маслоу, просто не замечаем ее...
Вспомнился бородатый анекдот… Сидят в куче навоза два червяка – отец и сын. Однажды отец решил показать сыну мир: отправились они вверх – из глубин дерма на вершину кучи. Вылезли. А там солнце, свет! Сыночек обезумел от восторга, упал в культурный шок, криком закричал:
– Отец! Чего же мы в дерме сидим?
– Это наша родина, сынок.
Перегной – классное удобрение. Сады, огороды, цветники ... Но сидеть в нем ... Увольте!
Анекдот этот знаю сто лет, и вот подумалось: червю, неподготовленному, на свет отправиться – птицы склюют. Что же делать? Тупик? Кто тогда такие олигархии армия чиновников в нашей куче навоза?
Украинских чиновников в оффшорах кипрских и английских сегодня бездна... Они об этом так громко говорят в районе Липок, что не нужен особый спецрадар тихо ужасаться при этом... А в это время хлебушко в троещинских универсамах выметают вчистую уже к пяти часам вечера. В сумерках хлебовозки не пройдут, пройдут нищие продавать хлебушко!
Сегодня передо мной самим встало время кармического выбора: и тогда как отец мой пошел на суицид, мать выбрала мужество жить и дожить до десятилетней агонии от постчернобыльского инсульта. Оба дети войны, они относились к войне иденферентно, оба сталинисты-интернационалисты они ненавидели раздел мира на нации... Оба стали по разные стороны в борьбе за жизнь.
Отец сдался... Мать победила. Сегодня я войне за свой украинский народ. И до самого последнего вздоха я не сдам его сволочам. И как на войне всегда буду в окопах! Прощать их балаган не за что... Их агония – наша победа, запомните это... Я не сдамся без боя! В этом смысле я давно и прочно украинский масон... Прошу любить и жаловать
Каждому человеку на Земле даруется особый отдельный дар, но всем общее одно на всех единственное СОС-страдание… Как видно, распоряжаться в планетарном контексте дарами Небес мы сами в одиночестве не умеем. Как и не дано нам умение распоряжаться столь же рачительно дарами нашего общего тревожного Мира.
Существуют ещё в этом контексте и дары Веры, но о них в повседневности говорить принято несколько отстраненно, сакрально. Воистину, верую, ибо абсурдно… Так и живут впрок, обрывая друг у дружки самый последний клок…
С поганой овцы хоть шерсти клок. Так временами, между буйствами бесконечных алкогольных запоев, нравоучал меня мой полиглот-отец, владевших на равных польским, украинским, французским, пятью диалектами немецкого, в том числе баварским и хох-дойчем, языком идиш и с пренебрежительством сербским…
В концлагерях именно сербы пуще прочих предавали друг дружку и своих славянских собратьев – хорватов, македонцев, боснийцев… Отцу было невдомек, как можно продать Человека за пачку ватных эрзац сигарет. С тех пор что-то переменилось. Как удалось всем этим внешне евреистыми политиками, полушутами, полумудрецами не впустить на свои древние провинциальные окрестные улицы всю эту антисемитскую и уже давно не народную оппозицию. Ведь за это время умерло всего очень мудрых немолодых женщин, которые и были душой моего прежнего окрестного мира.
С поганой овцы хоть шерсти клок.… С каждой души хоть бы только один дым сигарет с ментолом…
Веле Штылвелд: С боку припёка, часть двадцать пятая
Ирина Диденко: Графика
Как-то мне повезло, идя на работу в школу, где я преподавал информатику для детей-чернобыльцев, не поверите, нашел целый миллион серого цвета в одной купюре! Купил дочери коробку конфет "Белочка" 270 грамм и еще сбросился с Лешкой-военруком на портюшу!
Ну, что здесь сказать... У папы тоже есть ротик... и вот мой аргумент: так как я люблю клЮбнику, конХвету, пирожИнку – ну, ниХто так не любит... В принципе, всё верно... мля... И детки от счастья в цвету и прохожие от зависти пукают... лепота-с...
Мать приносила мне в интернат по средам до поздней осени крымский виноград – «дамские пальчики». Полкило обычно съедал сам, кило раздавал в классе, друзьям... Маминых сред ждали... Мама Сашки Полищука приносила молочную колбасу с колбасного цеха, угощал всех, кроме меня и Валерки Кишкемана...
– Евреям не подаем! – орал Сашко. Недоеденную колбасу хранил под матрасом. Утром нас, еврейцев, обычно заставляли дежурить... Мыть пол в казенных спальных палатах огромными швабрами со старыми гнилыми тряпками из мешковины Вот Валерка Кишкеман как-то и обоссал эту колбасу.
Вечером Полищук пошел на бунт. Валерка и Сашка побились на смерть. С тех пор вареную колбасу жрал Сашка только по субботам, а наш класс назвали цветным и всем скопом поставили на учет в милицию.
Затем сам Сашка лет тридцать проработал на реках Сибири сплавщиком, рано стал инвалидом. Сдержанно здоровались с ним всю жизнь. каждый со своим миром, со своим достоинством... а милицейские страшилки вопроса дружбы народов так и не решили... так что, будучи отрядным вожатым и даже педагогом в детских лагерях я прежде всего выметал из тумбочек весь родительский хавчик на мусор! Жри что дают! На равных!!
А Кешка Мудрицкий носил мандаринки прямо в трусах. И ел их только по ночам… И угощал только самых доверенных… Я в доверенные и на сей раз не попал, и тупо высмеял его лунные яйцерины. Той же ночью я проснулся от странного удушья. Мудрицкий медленно и таки мудрено давил меня некой удавкой из вафельного полотенца для ног.
Удавки была наброшена на верхнюю часть подушки и головы в области волосяного покрова, лба, глаз и носа, и сведена в двух местах за спинку кровати. Он даже не привязал полотенце, а просто прикрутил его с одной стороны, а с другой то и дело просто подтягивал, вызывая у меня медленное удушье.
Так в моем подсознании на всегда поселился карлик Мудрицкис, а тогда я просто дождался утра, и когда Кешка Мудрицкий одел свои первые в интернате нейлоновые носки, но в моей-то жизни вторые (!), я просто в дуру и уже по привычке чиркнул спичкой о коробок, который выпросил накануне у Юрки Жаркова. Носок вспыхнул у карлика на ноге.
Он дико заорал, на что я вдруг решительно, но очень тихо ответил, что во сне я бы даже не пикнул… Пожар немедленно потушили. Ожог не прошел на ногу, но носок сам носок был навсегда превращен в некую шагреневую кожу.
Вечером собрался совет палаты. И Мудрицкий в целях пацаньячего перевоспитания решением пацанвы бып переведен в палату очередного второгодника Васьки Зануды, а мою кровать поставили одиноко у коридорной панели, и уже в ту же ночь, на всякий случай, посыпали хлебными крошками и полили банкой холодной ржавой воды…
Снова в спальном корпусе долго стоял пацанячий визг и мат, снова и снова уже конкретно пошли разборки у старшего воспитателя Виталия Гестаповича, а затем всё разом кончилось. Мы перешли в седьмой класс, многие тихо и радостно стали пить по ночам «вермуть» и «билэ мицнэ» прямо через продырявленную иголкой в пластмассовой пробку дырочку, и тихо и грешно рукоблудить… Коллективные палатные игрища на годок приутихли.
Первый вал украинских детей в интернаты Киева я ощутил только к пятому классу – в 1966 году, до тех пор украинцы жили в своеобразных сельских гетто... Вот тогда и пошла волна кромешной черносотенности против нищего киевского населения... Это плохо исследованный феномен...
Но вот паренек за одной со мной парты, ставший по жизни другом и директором чернобыльской школы, до самой армии так и не получил паспорта, поскольку жил в поселке Котове, вроде сегодня чуть дальше давно уже киевской Феофании... Паспорт получал с боем только в 1974 году, когда самому ему было уже двадцать, и потребовался он для росписи в ЗАГСе со своей в ту пору киевской невестой! Выбивали паспорт через Московский райком партии в городе Киеве. В ту пору мой одноклассник был уже коммунистом.
Вот ужас, который породил народную волну далеко не бытового антисемитизма... Это ужас национального поражения автохтонов в политических правах, словно всей нации записали в личное дело: оставалась, мол, она, нация при оккупации... Сталинизм иначе не умел оценивать никого... так были высланы в ныне Авидиопольский район Донецкой области этнические крымские греки... А еврейцев ждал Дальний Восток – Уссурия, тогда как украинцев – казахские целинные полупустыни... Киев же был до 1974 года огромным фильтрационным концлагерем... отсюда и самоедство... каждый выживал, как умел...
Подобный ужас пережили в той или иной степени все народы великого и неделимого, но и поныне нет-нет, да и отыщутся те, кто едва ли не крокодиловыми слезами всплакнут за некогда потерянным «раем». Хоть рай тот был страшнее земного ада. И здесь я твердо и решительно соглашусь с теми, кто утверждает подобное, читая мой словно надорванный переведенный через душу текст...
Как видно повседневный ужас у нас в крови…Самое время привести здесь в качестве примера рассказ прекрасного киевского таксиста Игоря Ткачука. После знакомства с последующим текстом, ещё раз убеждаешься. Киевляне – в своей полиэтнической яркой массе – просто удивительный народ. Правда, с маленькой, но горькой оговоркой: кто прошел через боль, тот узнает пароль. В этом смысле все мы прошли через боль, и этот народный пароль у нас в крови.
Почему всё таки я выбрал хоррор-рассказ Игоря? Потому что он не просто оказался киевским таксистом, но и прекрасным слушателем и собеседником. Чем могу, тем благодарю, приведя ниже его авторский НФ-текст! Сам автор ещё достаточно молод, и оттого я верю, что рано или поздно ему суждено стать хорошим писателем, и не только в жанре хоррор, но и в других направлениях…
Итак, Игорь Ткачук: Чёрный дождь.
Наши дни
Некто Рой – юноша семнадцати лет – едёт к своими друзьям на экскурсию в заброшенный замок. Приезжает к замку он со своими родителями на автомобиле. Во время поездки у Роя происходит разговор с мамой. Мама – женщина средних лет, очень любит камни и изделия из камней – браслеты, подвески, серьги, и т.д. Она верит, что камни живые и своей энергетикой защищают людей… Особенно тех, кто их любит. Она даёт Рою камень «Шерл» как талисман и говорит:
– Возьми этот камень, и он обережёт тебя от зла, которое может встретиться у Тебя на пути. Это камень колдунов и ведьм… очень сильный талисман… Носи его с собою везде.
– Мама, и ты в это веришь? – говорит Рой с иронией. – Спасибо!..
– Он поцеловал маму и положил камень к себе в карман джинсов.
– Будь храбрым, Твоя жизнь – единственное, что у тебя есть. Живи и поступай достойно. – сказал ему в довершенье отец.
После этого, выйдя из машины, Рой встречает своих друзей, и они идут на территорию замка. Рой заходит со своим другом Томасом и подругой Сарой в темный коридор, ведущий в подземный тоннель. Там они расходятся в разные стороны. Пройдя вперёд, он видит мерцающий свет, который, подойдя ближе, оказывается в комнате на стене. Это горит факел, рядом расположен небольшой каменный топчан с деревянным настилом. Присев на него его, парень почувствовал, как его резко бросило в жар и склонило ко сну. Рой тут же прилёг и, положив руку на глаза, резко погрузился во тьму.
1627г. ( Старая Европа)
Грязь, дождь... Открыв глаза, Рой ничего не может понять, – слышны цокающие по мостовой копыта лошадей, вокруг какие-то люди, всё и все в грязи, идет мелкий черный дождь с редкими крупными каплями вбивающимися в грязь и разбрызгиваясь во все стороны.
Вдруг Рой почувствовал хлопок по спине.
– Что тут разлёгся? – услышал он голос. Чья-то крепкая рука схватила его, и он о4казался тут же в повозке... Впереди маячила огромная спина в одежде из грязной мешковины, чёрная шляпа с большими полями на голове и такие же черные длинные волосы, перепачканные в спёкшейся в засохшей крови, подтеки которой были видны со спины и на одежде. Внезапно спина обвернулась и с ним заговорила огромная борода.
– Что смотришь? Почти приехали...
Прищуренный один глаз на лице со шрамом в уголке рта. В этот момент Рой почувствовал какую то теплоту к этому человеку... И он внезапно понял… Это его отец.
Подняв голову вверх, он увидел огромные стены из мокрых камней неправильной формы и огромную тяжелую решетку центральных ворот, медленно поднимающуюся у него над головой. Ржание лошадей, топот, визг свиней, беленье коз и овец...
Толпа заходила в открытую пасть огромного замка. За воротами внутри замка с такими же высокими стенами шла длинная улица с брусчаткой, покрытой дубовыми листьями перемешанными с грязью и следами копыт и колёс по которым прямо из мокрого чёрного камня текли слёзы. Пасмурное небо при этом где-то вверху казалось только узкой полоской. Все двигались к площади.
Круглая Площадь, была окружена мрачными домами с потухшими окнами... И только факелы стоящие столбами, как желтые глаза непросветной тьмы смотрели на эту площадь, коптя зловонным дымом. Это был рынок, на который каждый день съезжались со всей округи нищие, продавая свою утварь и убогую снедь в виде безыскусной стряпни за гроши.
– Вот здесь хорошее место!.. – сказал отец и остановил повозку. – Что расселся? Давай выгружай! И будем раскладываться!
– Что раскладывать? – подумал Рой, убирая солому, на которой он прежде сидел. И только тут Рой увидел мешки... Странные они какие-то были... Мокрые.
Веле Штылвелд: С боку припёка, часть двадцать четвертая
Ирина Диденко: Графика
Что здесь потом началось… Вы даже не представляете… В доме после этого уж точно были и Химины куры, и Яшкины яйца…
– Гобрахт мунес, Нюманю! Ищи этого висельнике. Если только он моей бельевой верОвки не вернет вкупе с моим новым бюстгальтером и нашим скисшим еврейским счастьем, то я этого ганыфа, как пить дать, сдам уличному городовому!
– И где ж ты, Хана, видела городовых, их уже сорок лет нет даже в природе мощей нынешней грозной власти, а все ганыфы нынче стали ворами… А Яшка, тот уже давно утащил к перекупщице и твой исполинский бюстгальтер и наше крохотное то ещё еврейское счастье вместе с верОвкой. А уличная перекупщица хоть и тощая, да не плоская – накроит себе из твоего лифчика себе целых два…
– Ага, размахнулся… не меньше чем четыре… О чем ты говоришь, адиот… Я тебя сейчас как флясну за всё хорошее, так твои вставные челюстёночки впереди тебя побегут!
Деду Науму уж никак не хотелось собирать по полу свои вставные челюсти, и он печально направился к Яшке. Хана временами была женщиной грозной, и челюстёнки старика регулярно летали в воздухе… Так что внедолгу отыскал Яшку Наум и пристал к тому банным листом:
– Яшка, что взял – отдай! Разве мало мы с тобой выпили мировых?
– Немало, но если ты ко мне пришел за вашим еврейским счастьем, то его у меня нет. Негде было украсть. А бюстгальтер мадам Федоровской ночью взял не подумавши… Гремело, так что рассматривать было некогда… Так что лифчик тут в газетке завернут. Газетка свежая, в ней ровно два месяца как Гагарин в космос взлетел…
– И что, до сих пор летает? – забирая газетную поклажу, съязвил Наум. – Ты мне, Яшка, зубы не заговаривай, а то будешь иметь такие, как и у меня, же челюстенки… Не вернёшь украденного, я сам тебе все твои зубы вынесу…
– Та ты ж, Наум, кулаком слаб!
– А я кулаком и не буду. Я тебя по-гулажьи – кумполом в подбородок врежу. Слёту!
– Силен, сосед, за что и люблю. Выпьем? – Яшка уже вытащил из-за пазухи и разлил на два гранчака, что стояли на доминошном столе, свежую чекушку водки.
Мужики молча выпили. И тут Яшка покаялся:
– Веревку твою я Белошицкому за троячку продал. Он хотел из нее давненько сделать обводок для своей рыбницы-волокуши…
– А что, она уже у него готова? – бесхитростно поинтересовался Наум.
– Ага, вот последнюю бутылку из-под чекушки несу. Он через каждые полметра к петле из веревки привязывает чекушку, а в нее насыпает пробку от винной и аптечной тары.
– Пробку крошит?
– Однозначно крошит, – как-то не по-хорошему ответил Яшка.
– А карбида достать можешь…
– А чёго ж не достать…
– Вот и достань, да и у меня с работы чуток в доме имеется. Лидка просила, для самогонки. Но ей столько было не надо. Вот и лежит… Ладно… Бутылки, говоришь, у Белошицкого по замыслу поплавками. Пусть и будут поплавки, но с карбидом!
– Так они ж воде повзрываются. Саданет так, что все рыбные инспектора тут же сбегутся…
– А как верОвку вернуть… Моей верОвки уже не вернуть… Так что не дури… Никакой шрапнели из шариков от подшипников поверх карбида не клади…
– Так они ж будут пахнуть карбидом!
– Да хоть адской смолой! У Белошицкого нюх отбит… А глаз на чужое набит, а ты, Яшка – дурак, что позарился на еврейское счастье, из-за чего и я я уже с утра – адиот…
Хана ещё долго ворчала, выглаживая по рубчикам свой вновь обретенный лифчик. Науму она только сказала, что новых кальсон тому не видать сраку лет, по тех пор, пока он не вернет домой хоть и срамное, но их еврейское счастье. Но к утру на нашем дворовом пятачке уже красовалась точно такая, веровка, которую Яшка честно уволок взад у своего недавнего заказчика воровства Белошицкого…
В это время самого Белошицкого везли в участок в мотоциклетной коляске, поскольку его волокуша стала рваться над элитным днепровским плесом в районе Конче-Заспы, где такому эксфронтовому писарю и сексоту не велено было даже рожу являть, а не то, чтобы устраивать неожиданную рыбью корриду…
Рыбу взвесили, Белошицкого оштрафовали, а в довершение всех бед пакостника, во дворе он не обнаружил уже как бы своей бельевой веревки.
Вечером он приступил к невозмутимой Хане, которая, мурлыкая некий советский шлягер, при этом скорее только в себе, развешивала только выстиранную привычную вечернюю постирушку:
– Мадам Федоровская, у вас же вчера, помниться, украли веревку?
– Мою, с еврейским счастьем – да ни в жисть.. А вот вы, помниться, Яшкиного шкета вчера обидели. Не вы ли выбили у него из детских ручонок мороженку?
– Ну, я. Это справедливо! Он же вырастит такой же, как все цыганы, попрошайкой… Это нечестные деньги, а, значит, и мороженное куплено не честным образом…
– Честны, это я ему 20 копеек дала. А потом после вашего поступка пошла и купила Михаю уже более скромное за 11 копеек. И советовала подальше от вас его скушать…
– Отчего же на вас нашла такая внезапная доброта, мадам Федоровская?
– Видите ли, товарищ Белошицкий, я не умею научить неумного человека красть, но я всегда пойму проступки по-матерински пожалею любого дворового ребенка… Но ведь участковому этого не расскажешь, вы со мной согласны, сосед? Шли бы вы себе мимо нашего палисадника, а то, знаете, и у этого штахетничка, говорят, есть уши…
– Так значит у вас моя верёвка!
– Так значит, вы сказали Яшке украсть мою в купе с нашим маленьким еврейским счастьем и вашей рыбной корридой?
– Так это вы?!
– Нет вы, товарищ Белошицкий, это вы и только вы со своими методами и стандартами… Это ж как интересно, у еврейки украл верОвку цыган. Оба цвейн… И ребОнок без мороженного, и папа в тюремном закапелке, и жечи украдены, и еврейское счастье… Скоко верОвочке не виться… Купите себе новую, Белошицкий… Если только после штрафа у вас пенёнзы хоть немного остались?
– Старая жидовка!
– Глупый пшек!
Три дня куксился нищий дворовый интернационал… А затем, как-то странно, вроде бы и без особого повода выпили мировую и простоватый Наум, и плутоватый Яшка, и хитроделанный Адам Белошицкий, и их разноплеменные жены…
Бедняцкие ссоры не могут продолжаться вечно, но всегда будут те, кто будут пытаться репродуцировать их… и пробовать выбить из слабых детских рук чьё-нибудь даренное мороженное, чтобы и его пригрести под себя, и при этом не удавиться…
Ведь иначе не назвать... Я этот феномен наблюдаю и по сей день... А в киевских послевоенных бараках этнических украинцев, кстати, не было и на дух! У них были отобраны паспорта, и они просто были тупо закрыты в режимные в ту пору колхозы...
Впрочем… Сегодня Пурим! Он должен стать общенациональным праздником Украины и напоминать всем и всегда – слабые тоже умеют защищаться. При моем непоступлении в НСПУ чин из СБУ требовал:
- Пусть ваши писатели помалкивают!
С тех пор мой пожизненный лимит рекомендаций просто исчерпан. И всё же чисто от себя читать Шт+ылвелда сегодня порекомендую! Почему?
Читать и наслаждаться. С ярко выраженной иронией– значит было что! Понравилось – значит не банально звучит, а значит это – так! Пусть вас порадует мое умение передать ощущение времени. Хороши диалоги-монологи. Недосказанность в тексте играет также свою благотворительную роль... Ведь порой автор просто «жонглирует» словами, очень умело, виртуозно, завораживающе... А сам я узнаю здесь всё так знакомое мне до мельчайших подробностей – это же мой Город... с пробивающейся, просвечивающейся сквозь время опалиной... Вот и пишут мне, хоть и изредка:
«Спасибо Вам! Интересная у Вас проза ... Однако вас, В+еле, читать сложно. Непросто, я бы даже сказал. Винегрет, ребус, слоеный пирог... Гремучая смесь… Сливки, абрикосы, а потом вдруг резко без предисловий, рыбка жареная и так далее. Умеете, одним словом, словом побаловаться.
Как я Вам уже говорил – плюньте и разотрите, как я когда-то поступил так же в Киеве: хлопнул дверью, в самом прямом смысле, да так, что все в республиканской писательской шарашке так посыпалось … Такие организации – это Булгаковские МАССОЛИТы, которые только надо сжигать... Тогда как такую литературу сложно рецензировать... Славно написано, и все тут. Но жутковато вдруг стало... И несколько слов сказать все-таки нужно...
Такие тексты – или читаешь не спеша, по многу раз, разжевывая и мучительно добавляя что-то с умным видом от себя, мол, "и мы не лыком шиты, и мы из города Н-ска" и радостно потирая ладони свои от удовольствия, что и мне что-то понятно, или – сразу подальше от себя и поближе к комиксам.
В общем, люблю такие тексты, где неожиданные обороты, словцо разное закрученное и мысль, которая судорожно ищет выход поближе к библиотеке...
Интересные размышления и наблюдения. Хорош слог, – "мускулистый", как говорил персонаж Шукшина. Все время вспоминался Мандельштам и его "Египетская марка": "Не люблю свернутых рукописей. Иные из них тяжелы и промаслены временем, как труба архангела".
Порою кажется, что вся эта повесть – дорога….. "Богдан", сотка без сдачи, банки с огурцами, бомжи, бомжички, средство от уныния, Мураками, девяностые, бандиты, закаты в асфальт: деньги, тела, судьбы... дороги, битый шлях, взлетные полосы и посадки... Просто какой-то особый фотоаппарат с философской начинкой...
Сложно рецензировать еще и потому, что видишь лишь отрывок, а иногда отрывки – уловки авторов – умеют обмануть и завлечь на свою сторону очень умелым маневром!
Радует, когда в "поисках ключа" что-то находится и извлекается на свет из закоулков души... сознания...
Удачи автору!
И коллективная подпись: Андрей Москаль, Гай Ворон, Зурла Лоци, Жанна Жабкина, Леонид Звитяжный, Сергей Коляда
Веле Штылвелд: С боку припёка, часть двадцать третья
Ирина Диденко: Графика
В каждой киевской молодёжной еврейской компании в конце семидесятых в пик Алии из тех, кого хорошо знали, назначался такой себе «джокер» – шлымазл. Те, кто приходил на сейшн впервые, сколько бы они не охмелели, и чего бы притом не чудили, на эту роль однозначно не брался. Никто не мог заранее знать его реакцию на милую общественную насмешку, и поэтому он мог наблюдать задействован как бы со стороны, так что проблема Джокером существовала всегда во всех неформальных сообществах...
Первая работа, на которую меня устраивал муж материнской сестры в мои 17 лет лаборант-рисовальщик в неком "еврейском" НИИ на 61 рубль 50 копеек Адын муж Миша (Майл) был по жизни шлымазл, и его наколкой я не воспользовался. Почесал репу и пошел в электрики на Киевскую междугороднюю телефонную станцию К-1. Учеником получал там 3 месяца по 48 рублей, а затем электромонтером третьего разряда за 68 рублей в месяц.
Шел 1971 г. Деньги отдавал матери к её 80 руб. комплектовщицы киевской швейной фабрики "Украина". Этих денег было впритык. Если честно, деньги отдавал, за что имел на выходные по три рубля в день и в будни по 1 рубль 50 копеек. Собственно так я и жил при совке... Годы! Инженер получал 110 руб. Старший инженер 140 рублей. А воровать было негде. 10 лет по вечерам вечернее высшее образование с перерывом на армию, спазмы головного мозга и предынфарктным койко-местом в больничке.
Вечерами же на Северно-Броварском массиве закипала беседами маленькая еврейская, по сути же, жестко диссидентская кухонка…Тонны литписем во всяческие совковые журналы отсвечивались минимальным приветом. Я ненавидел совок, но выехать было не за что. Как не за что выехать и сегодня. Для меня ГУЛАГ ни на йоту не изменился. Так что деньги – это только еще одна страшная и горькая условность... Глупости это, но по сути, это очередная минимальная пенсия после хрен знать какого по счету повешения, чтобы достичь 2549 гривен, при заявленной минимальной в стране в три тысячи гривен… Да, вот за неё мизерную я и провкалывал мозгами всю жизнь, регулярно имея по 2-3 работы в сутки... Воистину совок и на четвертом десятке лет от своего сокрушительного исхода таки меня поимел…
– Ты, Веле, просто не стал в жизни магом, творящим правильное заклинание… Как там по Шолохову: пришел, увидел, наследил… Но сегодня, к сожалению, следит уже искусственный интеллект… Стало быть ты опоздал даже прятаться за всю свою прошлую жизненную несостоятельность…
– Так меня же на минимальную информационную работу пятьдесят лет и на дух не пускали… А вот многие из допущенных, браво оступались, опускались, срывались или просто себе спивались в рамках им одним только дозволенного…
– Веле, мы же не переходим с тобой на личности. Ведь у нас умозрительная беседа, скажем, просто – постфактум.
– Ну да, я с этим согласен, как, например, и с тем, что не следует сейчас устраивать в сети этнонациональный сквотинг, то есть самовольное захватывание собой национально любимым всех клеточек сетевого пространства, чтобы у всех остальным уши в трубочки не заворачивались… Сколько можно об одном и том же. А то получается, что иной вчерашний криейтор уже больше не творец, а полный, х-м, белогвардеец… А ты его расспроси о белом движении. Тут и окажется, что никакой он даже не белый, а просто беглый черносотенец сетевого разлива. И чем больше он по сути бездарен, тем больше такой себе означенный белогвардеец… А вот ужу художник – никак… Ну, разве что ещё так сяк услужливый гарсон… Попросишь такого услужливо принести сыр и вино, и тут же понадобится посылать за ним самого Зяму Фройда…
– Ого, Веле, да за тобой хоть посыльных из вечности вызывай.
– А что мне такие посыльные, какие у них для меня позывные.. Я ведь тексты кропаю, как и прежде кропал, во всякие времена… Ну, сегодня в них чуть больше горчинки… И только. И так бывает… Вот я сам сегодня, к примеру, просто заговорился с тобой и напрочь забыл посолить жаркое из куриных крылышек с черносливом… Ладно, вместо с пикантным сыром с вином сегодня будут воспоминания…
Но не о том разговор. В тот день позднее апрельское небо почему-то неожиданно сразу заволокло. Намечался первый весенний дождь с чуть тропическим привкусом. Наступил паркий безлунно-предгрозовой вечер.
Самый тыц! – пробило меня, и я отправился скакать в кромешной тьме по балкону, натягивая новую пластиковую верёвку по всяким уключинам и технологически просверленным дырам, напоминавшим некие странные оплавы времени больше, чем некогда планировавшиеся опрятные отверстия для всяческих вервий.
– Шлымазл, – засмеялась жена. – Кто же это делает ночью. Грохнешься, костей не соберешь, а мне тебя после этого всячески реанимируй… Шел бы ты, Вела, спать со своей немудрой затеей.
– У нас в роду всегда веревку в темноте вешали… По крайней мере, именно так поступала моя любимая бабулэ Хана, чтобы под покровом ночи вместе в верОвкой, никто не украл у неё маленького еврейского счастья.
– А она что, тоже была мышегас? – спросила жена, и чуть задумавшись определилась: – Так это у вас наследственное. Так сколько, говоришь, бабушка Хана прожила.– Восемьдесят два года… А что?
– Тогда скачи…
– Ну, тоже мне, эйн Гот вейс, что ты там про себя подумала. Бабушка Хана никогда не была мишугине копф, а даже наоборот – слыла ещё той умницей… Что ты… Но при этом она свято верила в то, что именно на бельевой верёвке по ночам хранилось еврейское счастье, чтобы никакие воры его не могли из дома украсть….
– Ага, я, кажется, поняла. Только в том случае, если вор воровал бельевую веревку, то он при этом прихватывал не только все жечи, что висели на ней, но и само еврейское счастье…
– Ну да, на бельевой верОвке висели на просушке не вещи, а жечи, и там же дремало огромное еврейское счастье, которого ни в одном бедняцком доме не уместить… А чтоб этого не случалось, любую веревку от бумажной до суконной перед тем, как развесить,полагалось выдерживать в крохмально-мыльном теплом растворе, пока он не остывал.
И вешать такую веревку надо было в полночную пору безо всякой посторонней помощи домашних шлымазлов. А почему? Потому что в полночное время уже и воры и шлымазлы спят, и чужие злыдни-напости дрыхнут, а свои выходят в сад на прогулку.
Так-то оно всё так, только цыган Яшка регулярно умудрялся и такую заговоренную в счастье веревку с самого утра утащить, и временами это ему ещё как удавалось. А порой не только нашу – еврейскую, но и соседскую – польскую, и горшановскую сибирскую…
Ладно, то ладно, но только чрезмерно грудастая бабушка Хана не только жила в гармонии с древними суевериями и от всякой грозы пряталась за стареньким шифоньером, она еще имела один природный, скажем, не то чтоб дефект, а огромнейший бюст полноформатного девятого размера, который, естественно носила в особом бюстгальтере, который раз в полгода подыскивал для нее на клавдиевской толкучке Наум.
Так тот бюстгальтер должен был ему быть ровно на всю лысую голову по уши и ни чуточку больше. Так что сей бюстгалтер выбирал дед Наум точно по кумполу, так чтоб до ушей, а не вместе с ушами… К тому же и брительки на лифчике должны были быть моцными, кеак на танковом гермошлеме и не падать чашками на уши – то уже десятый размер, а уж с покрытием бравого еврейского носа – то уже точно двенадцатый! Что и говорить, быди в ту послевоенную пору и такие дамы-гражданки, и гороху на них шло, как шрапнели, у иных мужичков немало… Но, видно, не переводились и на сей счет в Киеве богатыри!
Вот и тот раз Наум, сторговавшись привезенными на толкучку мициями, которые сносились ему со всего киевского еврейского мира, выпивал для храбрости ровно боевые сто грамм и шел в дамский ряд мерить лифчик для своего семейного счастья. Эту примерку знали, и за ним шли едва ли не всем городским торгом, но Наум с годами точно угадывал, что истинный цымес для его Ханы и никогда не ошибался на мгновенной примерке, прикупал обнову, и тщательно просил её завернуть, а уж затем начинал мерить всю продукцию дамского закапелка, чем вызывал дружный и мощный хохот, как торговок, так и зевак, которые при этом давали пищу рыночной шпане, за что случалось она и от себя отстёгивала семейному фронтовику на чекушку.
После этого приходил Наум домой на одной ножке, но всегда геройски вручал жене долгожданную обнову, и тем получал прощение, после чего обычно звучало последний рефрен его семейного счастья в виде двух строчек старой гулажьей песёнки…. Ай, да вспомним, братцы…. Ай, да двадцать первый год…
Сами понимаете, щепетильная бабушка Хана вновь приобретенную мужем для её дородной груди обнову прежде чем одеть и таки носить – тщательно и долго выстирывала, выполаскивала и уже при стирке словно проверяла на прочность, даже если бретельки и остов были сшиты ладно и с самого настоящего парашютного шелка, не приведи, Готоню, только чтоб не из фашисткого. Оно хоть и шик в пикантной обнове из фашистского парашюта ходить, но для еврейчкой души негоже…
Ладно, простирушка прошла, пора была вывешивать свежевыстиранный бюстгальтер на бельевую веревку. А тат как раз и полночь подкралась… Чем не самое время. Позвала строго Наума. Тот уже проспался и безрополтно пошел во двор за женой. Слажено и быстро повесили и саму веревку, и белье, постиранное вместе с новым бюстгальтером и старыми армейскими кальсонами самого деда Наума. Пока соседи в воскресенье утром проснуться, солнышко и просушит…
Да только ночь выдалась пасмурной, ливневой, грозовой, полночи из которых баба Хана честно просидела за шифоньером, ни о чем ином, как о собственном страхе не думая, а Наум врезал заливного хроповецкого на все нашенские нехоромы. И цыган Яшка сподобился утащить и намыленную новую веревку, для верности и прочности просаленную свечей с всамделишно предполагаемым еврейским счастьем, и дедовы кальсоны, и бабушкину обнову…
Веле Штылвелд: С боку припёка, часть двадцать вторая
Ирина Диденко: Графика
Я впервые ворвался в социальные сети только в 2011 году и нарвался на жёсткую коллективную неприязнь. В 2012 году меня забанили 314 раз.. Сегодня у меня – стойко – три с половиной тысячи ФБ-фоловеров, друзей и приятелей, но, тем не менее, я продолжаю еженедельно банить от одного до трёх всяческих ксенофобов.
Милейшая Анатолия Францовна наша интернатовская украинистка, невольно прививала нам ненависть, хотя с годами в области языка мы стали избирательнее. Кто прижался к сёлам, из того русский язык весь вышел и его поглотил суржик, а кто ушёл в литературу, культуру, – тот прошел идиотский пафос «мовных виршив», неспособных перевалить за планку самости, и достучаться до мовных неофитов, делая из них отпетых А-Баба-Гала-Мага. Как там на сей счет у Тесленко:
– Шо ти робыш?
– Нитки сипаю.
– А нащо?
– Бовщ варыть буду
Такими выпотрошенными из Детских Душ нитками мовной самости явно ничего не пришьёшь. Тут же обрвётся... Как у меня – при первом же поступление в КДУ, когда на экзамене по истории СССР мне было громогласно заявлено во время экзаменов:
– Ты юде, а все юде – предатели... – Ой, простите, не то... Это так вещала мне моя классная дама... Незабвенная тёта Стерва. А экзаменатор просто тихо сказал:
– Юначе, а на шо вы нам, якщо у вас нечиста українська вимова?
Сегодня я – опытный переводчик на украинский язык и очень чутко ощущаю два американских речевых переплетения. Одно чисто индивидуалистическое, где напрочь отсутствуют слова Мы и Нам, а само коллективное слово Us –перекликается с физиологическим Ass – задница. При этом корпоративный ключ более понятен совкам, с их раболепным историческим коллективизмом, где слова «Мы» и Нам едва ли не заглавные. А вот обиды на одноклассников у меня нет – ни я их не поубивал, ни они меня не сделали идиотом… И они, и я пережили эту войну в Киеве, не отступив из Города ни на шаг, хотя всем им, как и мне, скоро семьдесят.
Замечу строго от себя, как признанный в прошлом писатель-фантаст независимой Украины, что, едва ли не все оперившиеся писатели НФ– и ФЕН-жанров за годы независимости написали вороха произведений о воинах-полукровках, которые перетряхивали космические государства и целые империи именно за подобные штуки.
Современная ФН-сказка о юном шейгице Гарри Потере и о его волшебных полукровках просто орёт об этом! Кстати, она запрещена в США! А у нас она регулярно идёт на ТВ и будет идти в новые времена. А если её запретят очередные местные регенераты, то новые авторы Украины напишут её вновь и вновь заново.
Сам я никогда прежде не делил украинскую литературу по этнопризнаку. Но вдруг, от помутнения НСПУ-шного разума, что ли, наступил странный водораздел. Люди в чёрных кожаных пиджаках безапелляционно заговорили о «ваших» и «наших» писателях.
Мне отводилась роль – едва ли не предводителя всех «ваших» писателей. То бишь, «не наших»… Хотя от рождения сам я - киевлянин со своей мерой маленького, в том числе и голубиного счастья.…К тому же, Я – космополит с киевскими ушами. Хотя. порой, и целый батог готов тем же голубям искрошить….
В остальном вроде бы и фартит, но птичьего, как и еврейского счастья большими кусками не выдают. Оставляю себе порой только краюху от горбушки из выкрошенного батона,
Когда голуби обретают сытость, и начинают лениво ворковать на асфальте от пресыщения, обычно собираю все огромные куски свежего хлеба и вновь крошу тот же батон ритмично и привычно, но уже только по крохам. И тогда вновь слетается более сорока птиц всяких сортов, вместо прежде сытых и ворчащих с пренебрежением. Так отменно работает птичья столовка...
– Счастье маленьким людям и птицам дают не в проглот, а только – в самую меру... Только по такой мере и приступает к сердцу настоящее, не вздорное счастье, не давя глотку непережёванным хлебом наших вечных надежд.
– Всё-то ты врёшь, сына… Всё-то ты сочиняешь. Сколько я тебя ещё при жизни просила – с религиозными фанатиками не общаться и в псевдобожественное не макаться, – с каким-то неземным укором говорит мне давно усопшая мать.
– Ну, дались тебе эти националисты…Ты никак не поймёшь, что национализм это – их религия… Как и придуманный тобой в самом себе сионизм. Это очень плохая и кровавая сказка. Отступись от её ворошения, и закажи мне очки… А то – здесь всё безвидно… И только одному Диогену в здешней туманоидной бочке Бог оставил огонь… А тебя влекут давно запиленные синкопы…
Украина... Что же изменилось в литературе за последние 26 лет? Где-то рядом, на книжном «Арсенале» пачки всяческих вновь издавшихся, переиздавшихся, звёздно и скандально издавшихся авторов. Среди них нет моих книг.
Формула запрета от крылатой фразы руководителя киевской НФ-студии «Дывосвит» Андрея Всеволодовича Дмитрука:
– Об этом говорить не будем! И – На русском говорить не будем!!
Нет, ребята, будем говорить и на русском, и на берберском и, самое главное, – буквально обо всём! Вперед, издатели! Налетай!
А вообще, ребята, давайте жить дружно... Сегодня, в день этнического костюма... супруге моей вышиванка лычить... Но самому мне кроме ермолки ничего не надо!
Я потомок еврейской черты оседлости в Украине... На том и остановимся... На очередные сто лет! С праздником вас, украинцы! Что я по этому поводу думаю… В Японии в конце восьмидесятых прошлого века была разработана национальная доктрина, направленная на изучение… человека… Если хотите, вся Япония являла и являет сегодня собой институт по изучению человека… И мы, украинцы, смакуем разъединяющий и умаляющий нас окрестный бандитизм, и тем умаляем и отупляем свой великий и древний народ. Забывая, что именно Украина - родина прикладной кибернетики…
Мне обидно жить в эпоху дебилизации населения великой и древней страны… Я хочу создать институт человека и стану отныне являть на ресурсе простые человеческие истории без правок времени, я хочу слышать настоящие человеческие исповеди на ТиВи без прикрытия идеологов, без припудривания, без париков на лысынах и паричков на гениталиях… Туда просто не нужно лазить тем, у кого ещё есть сегодня душа и сердце, мозги и совесть… У кого еще в запасе остается хотя бы пядь неба и пять миллиграммов любви… Даже при отсутствии повседневного счастья и идеалов. Тому может помочь наш совместный НФ-текст с Игорем Соколом:
Так называемый дикарь островной автохтон пятница на самом деле был агентом высокоразвитой цивилизации, удалённые от солнца на 40 тысяч парсек и как раз сейчас заканчивал отчет о пробивании на третьей от звезды планеты. Ему нужно было уложиться в краткое время, пока его спасатели господин позовёт то якобы неотложным делам. В экстренных случаях так сказать в случае чего микропередатчик моментально следовало спрятать в ухо. Здесь, на этой дикой планете, где даже эфир лишь он был радио, приходилось соблюдать меры предосторожности, достойные суперагенты во вражеском стане. И так, рука быстро набирала шифрованный текст:
Впечатление от встречи с представителями здешней расы, считающий себя высшей, печальны. По-видимому, эти существа страдают особым псих заболеванием, на почве крайней степени индивидуализма.
Если так называемые дикари, то есть по местным понятиям цветные, хотя реальная разница в культурном уровне не столь велика, живут и охотятся всё-таки небольшими коллективами, то мой светлокожий якобы властелин, даже на уединённом от мире острове, ведёт единоличное хозяйство, причём в размерах, явно превышающим потребности одного человека. В частности, содержит целое стадо мелких рогатых животных. Их молока и шерсти хватило бы на несколько семей. Зачем столько сельхозпродукции одиночки? Его трудолюбие похвально: он не только выращивает культурные растения, но и сам ведёт первичную обработку: мерить зерно на муку и печёт хлеб, хотя, По его словам, приезжий был моряком и подобным делом не занимался.
Что, что он оказался на острове в результате катастрофы, я не верю все погибли, а он один только остался? При кораблик крушениях, Да ещё здесь, где стоя примитивно корабельная техника, такое вряд ли возможно. Думаю, здесь тот же случай, что с обитателями ведических скитов всяческих отшельников уходящих от общения с людьми к общению с большим существом, которая Они почему-то называют богом. Смею сделать осторожный вывод что это гуманоидная культура, поражённая вирусом индивидуализма, не готова к контакту с представителями межгалактического созвездия разумных планет точка Если многие представители здешнего разумного вида не желает общаться что говорить об общении их с другими мирами?
На этом считаю свою миссию оконченной. Ближайшие месяцы постараюсь отсюда вырваться, не разоблачив себя.
Увы, вырваться не получилось: на каноях прибыл коллектив крайне диких сотоварищей и прежде всего, изловил пятницу, тюкнув его томагавка по лбу. Труп пятницы обложили со всех сторон экзотическими фруктами и пряными травами сверху положили колья от частокола, которым белый индивидуалист Робинзон Крузо пытался защититься от внешнего мира первичного коллективного разума. Когда вспыхнул костёр, по всему острову стало пахнуть приготавливаемым на костре мясом. Это жаркое дикое племя коллективистов ела с особым энтузиазмом и угощала его нового представителя коллективного разума,
Незатейливо напевая:
В далёком созвездии тТитау Кита живут наши братья по разуму
Мы томагавки отправим туда, и будет еда у нас разная…
Одинокий Робинзон Крузо только почесал репу. К подобному контакту с инопланетным разумом дай голодными аборигенами он был не готов. Перебравшись на противоположную гористую части острова, он затеял состроить новый частокол. Не прошло и несколько лет как на берегу появилась испуганная аборигенка которую собственно привезли с тем, чтобы хорошо и плотно покушать, но девушка оказалась резвой и побежала.
Как же я её назову, подумал растерянный Робинзон, - Четвергом или Понедельником? Нет, пожалуй, пусть она будет Вторник. Всё равно я бы давно уже потерял счёт дням, а жаркое и самому мне пригодится.
