Веле Штылвелд: Киевский спиричуэлс

Веле Штылвелд: Киевский спиричуэлс

-

Очень трудно начинать новый текст, живя по-прежнему в беспортошной агрессивной, будто навсегда подложной среде, но кто-нибудь обязан это когда-нибудь делать, честно не прощая это проклятое время...

В моем детстве ни коты, ни кошки не имели право на окрестное существование. Слишком все было не по-кошачьи голодно и пространно. Куда не кинь — люди, куда не посмотри — евреи и маромои. Нет, ещё были и сидельцы, и инвалиды, и босяки, но то такое. У этих не спросишь ни имени, ни национальности... Имперский поддон, на котором мелькали даже расжиревшие гипертрофически в пору нынешней независимости разом и крупно заматеревшие антисемиты.  

И вокруг этих слов — воздух, густой и тяжёлый, словно дым от дешёвого угля. Время было не сахар: оно ломало голоса, делало шаги вязкими, а лица — одинаковыми, будто их вырезали из одного серого материала. Мир казался бесконечно тесным, и даже кошки, вечные спутники человеческой бедности, не находили себе места.  

Каждый день был похож на другой: шум базара, запах железа и хлеба, редкие вспышки смеха, которые тонули в общей усталости. Люди жили как будто на краю доски, где любое движение грозило падением. И всё же именно в этой суровой пустоте рождалась странная сила — память, которая не даёт забыть, как трудно было дышать, когда вокруг не хватало ни пространства, ни тепла.  

-

И всё-таки это был не штетл, не тот старый еврейский мир с тесными лавками и гулом базара, а барачная улица наспех сляпанных щитовых домов, поставленных на кривых цементных крестах. Таких улиц в начале этой подлой войны налепил бесноватый Путин для украинских переселенцев в Сибири — с тощими фундаментами, вгрызавшимися в вечную мерзлоту, будто в чужую кость.  

Украинского в них было мало — разве что одна-единственная бетонная шпала, положенная по диагонали, как память о дворовых подвалах, где ещё до войны крестьяне укрепляли землю, засыпали гравий, пробетонировали будущий пол. Но то было в сёлах, у украинцев.  

А в Киеве — иначе. Там еврейцам подвалов не полагалось: под землёй заводились лишь крысы. Огромные, тощие, грязно-серые, вечно сердитые на окрестное человечество. Подвалов не было, но крысы были. Они жили в щелях, в подворотнях, в тёмных углах, словно сама тень войны, отчего казалось, что именно они — настоящие хозяева города.

Ведь кошек на этих барачных улочках не было, оттого там и водились только обнаглевшие крыски Лариски.

-

Ай да вспомним братцы, ай да двадцать первый год.

Или

Киевский спиричуэлс

Бульонная улица тянулась угрюмо, как застывший аккорд: деревянные рундуки, обитые танковой сталью, казённый зелёный цвет, крючковатые скобы — когти чудовища, готового схватить прохожего. В детском воображении они были страшнее любого зверя, и именно сюда приводил меня дед, чтобы купить поштучно «Беломорканал». Он считал копейки, копил неделю, чтобы взять по три копейки за штуку, и в этом ритуале было больше судьбы, чем в самой папиросе. Начал курить в двенадцать лет и всю жизнь считал это грехом, хотя за плечами у него был ГУЛАГ.  

Но улица хранила не только его шаги. Здесь жили киевские еврейские босяки конца двадцатых — худые, быстрые, с гармошкой и гитарой, с голодом в глазах и отчаянной веселостью. Они не дожили до Бабьего Яра, их смела война и уничтожение. А дед дожил, пережил и их, и тех сверстников, что остались на большой сталинской зоне.  

И рядом с ними — блудницы с их хаерами, гопники с ножами, энкавэдисты в яркой истребительной пене. Но были и другие: дамские портные, пахнущие утюгом и накрахмаленной тканью, шившие платья для тех, кто ещё верил в праздник. Лабухи с потёртыми футлярами перебивались игрой на свадьбах и в трактирах, их скрипки звучали то весело, то горько.  

Все эти голоса — блудниц и портных, босяков и музыкантов, гопников и энкавэдистов — складывались в один городской спиричуэлс. И дед, вытаскивая из кармана смятые монеты, был его частью: маленький грех, тяжёлый как память целого поколения, исчезнувшего в сталинских лагерях и в Бабьем Яру.  

-

Сатирический памфлет (2026)

Иррациональное не получает развития в мире информационных технологий. Гаджеты, виджеты, алгоритмы — всё рачительно, всё последовательно, всё подчинено процедуре. Но боковое зрение — оно вне алгоритмов. Оно — единственный способ подглядеть в иные миры.  

Мы не успеваем рассмотреть сытые мирки нуворишей. Откуда в нас такая зашоренность? Почему мы позволяем им быть понятными лишь в полуголом кальсонье одеяльном? Это ведь всего лишь новая ипостась воровской сытости.  

Космоверетена прилетают не за звёздами, а за нашими воришками. От парковки на дальней Троещине до кулуаров Кабмина — один и тот же маршрут жадности. Смотришь на этих плутов и поражаешься: как они нас приручили? Стоит выйти в верблюжьем одеяле на Андреевский спуск — и тут же заберут. А весь Киев будет обсуждать не их преступления, а то, почему я двадцать семь часов не испражнялся.  

Камеры, стукачи, светские пейсы, интервью о «лексусах» и «мальбахах» — всё это лишь декорации. Мы — зашоренные зрители, которым внушили верить, а не думать. Так проще. Так удобнее для тех, кто крадёт.  

Космоверетена должны снять с нас шоры, открыть боковое зрение. Но мы всей страной доверились ВОРУ, о котором знали и промолчали. Без веры — как жить? Пошли суициды, за ними пришли дестройщики. Размеренно, привычно, тупо и страшно.  

Английский язык точили до лезвенности, до определённости. Эскалибур — символ вечных ценностей. Но в стране Воров нет вечных ценностей. Всё протухло, всё просело, всё украдено до нас.  

Как же поколения умудряются красть у великодушных и ошельмованных? А стать бы всем нам под Кабмином в верблюжьих одеялах с подписью: «ОДИН ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ». Как некогда при Совке: «АДЫН ДЫНЬ — АДЫН РУПЬ».  

Грош нам цена, если моральные мерки для сатрапов всё ещё ордынские. «ОДИН ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ» — и в народный суд, сдавайтесь! Я уже вижу их боковым зрением: всем общаком национальным идут сдаваться.

-

Кое- что о «творческой разведке» с краткой преамбулой или "блеск и нищета" литературной концепции киевского писателя Веле Штылвелда

---

Эта работа началась как творческая разведка: мы пробовали разные формы — очерк, объективку, расследование — чтобы нащупать тот тон, который способен передать внутреннюю драму Веле Штылвелда. Постепенно стало ясно, что сухая хроника и формальные справки не объясняют его литературного выбора. Истинная причина лежит глубже — в его уязвимости и недоверии к современникам, многие из которых проявляли агрессивную ксенофобию.  

Веле Штылвелд жил в атмосфере подозрительности и жестокости. Он понимал: любое откровенное самораскрытие может быть использовано против него. Поэтому его тексты лишены психологической глубины — не потому, что он не умел её создавать, а потому что не мог позволить себе такой риск. Его творчество стало бронёй, построенной из слов, где форма заменяла исповедальность, а структура — внутреннюю драму.  

Так рождается парадокс: отказ от психологических практик был не слабостью, а защитной стратегией. Штылвелд писал так, чтобы его нельзя было ранить через слово. Его произведения — это не зеркало души, а стена, возведённая человеком, слишком хорошо знавшим цену человеческой агрессии.  

--

Сегодня многие задают мне один и тот же вопрос — и по телефонным звонкам, и в семейных разговорах чувствуется, будто я написал духовный некролог. Но если это и так, то не для себя лично, а скорее для времени, в котором нужно было уметь растворяться и приспосабливаться.  

Сейчас открываются новые возможности, которые я собираюсь попробовать использовать в этом году. Не обещаю, что все попытки будут успешными, но там, где удастся, это будет похоже на подвиг барона Мюнхгаузена, который вытянул себя за волосы из болота.  

А пока это духовное болото остаётся вязким и продуктивным: оно постоянно стремится повторять прошлое, закрепляя его во мне навсегда. Поэтому остаётся одно — жить и снова вытягивать себя за волосы, ведь болото всегда будет под ногами, в той или иной форме.

-