Дети Амана в числе 11 человек были повешены на городских воротах, в ведь как тихо все начиналось за чаем: просто взять и убить всех евреев...
-
Штрудель на Пурим
Баба Ева почти никогда не работала, кроме того времени, когда дед Наум вышел на пенсию и денег стало катастрофически не хватать. Тогда она устроилась костыляншей в интернат на Воскресенке, куда ездила каждый день и страшно уставала.
И вот однажды, на Пурим, дед Наум затребовал от неё настоящий еврейский штрудель. Ева ворчала, называла его «цедрейтером», но Наум стоял на своём. Пришлось искать продукты: изюм нашёлся, мёд тоже, а вот с яблоками случился конфуз — в Киеве тогда водились только мочёные, вместе с капустой и клюквой. Наум не унывал: принёс крынку капусты и маленькие, побитые шашелью яблочки. Ева заплакала: «Такие яблоки даже на могилу не положишь». Но всё же поставила кастрюлю с водой и сахаром, бросила туда яблоки, дала закипеть и настояться.
Из узвара ничего не вышло, но она выловила яблоки из сиропа, назвала его компотом и замесила тесто с изюмом и маком. Получилось нечто интернациональное — с отблесками польской, украинской и еврейской кухни. Поставила в печь, и вскоре штрудель был готов.
А сироп она довела до кипения ещё раз, добавила шиповник, сухофрукты и мёд — получилась сладкая подлива, которой обязательно, по её мнению, нужно было поливать штрудель, чтобы он не казался сухим.
И вот за столом собрались все: баба Ева, дед Наум, мама Тойба, ее сестра Адочка, соседи‑инженеры из Ленинграда, застрявшие в Киеве ради его относительной сытости. Рецепт штруделя записали все, и потом он встречался в записных книжках через десятилетия. У каждого штрудель получался по‑своему, но вкус того первого, киевского, был неповторим.
Для меня же этот штрудель остался вкусом детства — вкусом праздника, который объединял людей разных культур и судеб за одним столом.
-
И такое бывало...
От холодного Киева к жаркому Тибету
Пурим в советском Киеве всегда казался мне праздником, который не успевал согреться: он приходил слишком рано, когда весна ещё не вступала в свои права. В метро, среди серых лиц и тяжёлых пальто, я чувствовал себя одиноким, пока не встретил Женю Шойхэта. Его рука дружбы и сладкий маково-грушевый штрудель, сунутый прямо в карман моего интернатовского пальто, стали неожиданным теплом — маленьким чудом среди холодного города.
Прошли годы. Я стал взрослым, а Женя уехал далеко — в Тибет, где он доживал своё время среди лам и древних табличек. Там, на метеостанции, он наблюдал за ветрами и снегами, а вечерами разбирал письмена, словно штрудели из знаков и символов, складывая их в длинную историю мира. Его жизнь превратилась в тихое служение: он читал не только облака, но и память человечества.
И вот два эпизода — холодный Киев и почти жаркий Тибет — соединяются в моей памяти. В первом — сладость дружбы, спрятанная в кармане пальто. Во втором — мудрость, спрятанная в табличках, которые Женя читал сорок лет. Между ними — вся наша жизнь: от случайной улыбки в метро до вечного ветра на вершинах.
Я понимаю теперь: радость и знание приходят одинаково — неожиданно, как штрудель в кармане или древний знак на камне. И то, что начиналось в холодном Киеве, продолжилось в жарком Тибете, где мой друг нашёл своё место среди лам и облаков, а я — своё понимание того, что дружба и память сильнее любых расстояний.
Саня Шрайбер:Пурим есть Пурим, несмотря на обстоятельства. Несколько человек, прошедших нацистские и советские концлагеря, рассказывали мне, что праздновали его даже там...
Ну а сейчас всего лишь война. Дело привычное, и я совершенно не вижу повода, чтоб не отметить, напившись, как и положено, до адекватного восприятия реальности. Ну, кому можно, конечно. Сам я в их ряды, увы, уже не вхожу, да и сложно напиться так, чтоб не отличать обстрела из Ирана от обстрела из Ливана - во втором случае нет никаких ранних оповещений, а не ранние в наших краях прилетают одновременно с ракетами...
Хаг Пурим самеах! Лехаим, евреи и сочувствующие! Ам Исраэль хай!
-
Философия завтра
или
Будущее без тесноты
Будущее — это не товар, который можно купить в военторге. Оно — пространственно-временной континуум, куда каждый входит через собственные двери: нравственные, моральные или этические. И у каждого народа, у каждой души — свой порог, своя тропа, своя тень.
Мне ближе не эллинское «этическое», где всё растворяется в гармонии форм, и не византийско-орковское «нравственное», где сила подменяет правду. Мне ближе орианское — моральное, прямое и ясное, как утренний свет: если молоко — то белое, жирное и полезное; если народ — то трудящийся; если замануха — то с выгодой, но без унижения, без ползания на брюхе.
Так различаются будущие разных народов:
- греки будут плясать сиртаки, и в их танце будет и радость, и тоска по утраченным империям;
- крымские татары будут примешивать к соседям мазанки душевные, не называя их братьями, но сохраняя тонкую нить уважения;
- россияне будут стружить по-стахановски, много и тяжело, но часто приходить к разбитым корытам, где усилие не рождает плода;
- украинцы будут лаштуваться и порсаться, порсаться и лаштуваться, словно в вечном круге, где движение есть, но цель ускользает.
Евреям же предстоит ещё не раз отсекать дикое мясо накипи и гешефтов, чтобы вновь повернуться к Великой Книге, которую они привнесли в мир землян — книге, где слово становится светом, а память — вечностью.
Но главное — помнить: нам не нужны ни разбитые корыта, ни бесконечные праздные танцы, ни поиск этничности ценой попрания прав соседей. Нам не нужны халупы и мазанки, как и вечное «лаштування» вокруг них. Всё это — бесцельно и ужасно, как бесконечный круг без выхода.
Истинное будущее возможно лишь тогда, когда, пробиваясь локтями вперёд, мы живём так, чтобы рядом с нами никому не было тесно. Чтобы каждый мог дышать свободно, а не втиснутый в чужую клетку.
На том и аминь, если уж я взялся писать ночные проповеди человечеству — проповеди о входе в континуум, где свет и тень переплетаются, но дорога остаётся общей.
-
Комментариев нет:
Отправить комментарий