Веле Штылвелд: Бегство в себя

Веле Штылвелд: Бегство в себя

Всё ещё самоанализ в назидание веку..
илиПочему Веле Штылвелд ушёл в литературные отшельники и кто от этого выиграл

Вступление

Литература — это не только сцена, где авторы соревнуются за аплодисменты, но и тихие кельи, где рождается слово без свидетелей. Веле Штылвелд выбрал именно такую келью. Он ушёл в отшельники не потому, что проиграл, а потому что захотел сохранить чистоту голоса. Его книги — словно письма, отправленные не в редакции и жюри, а прямо в руки читателя.

Причины ухода

- Этика как броня: Штылвелд говорил о необходимости «обшить себя бронёй этики». В шумном литературном мире, где ценится эффектность, он предпочёл честность.

- Возраст и зрелость: он признавал, что «опоздал» в борьбе за внимание, но именно эта опоздавшая зрелость дала ему право на спокойный тон, на отказ от крика.

- Тишина как условие творчества: его образы — вороны над Берлином, осколки империй, сны далёких миров — требуют тишины. Без неё они превращаются в шум, а с ней — в философию.

Кто выиграл

- Автор: он сохранил свободу и независимость, избежал превращения в «литературного ремесленника».

- Читатели: они получили возможность читать тексты, не испорченные конъюнктурой. Это слова, написанные не ради рейтингов, а ради смысла.

- Литература: каждый отшельник напоминает, что слово живёт не только на ярмарке тщеславия, но и в тишине. Штылвелд стал доказательством того, что литература может быть честной и неподкупной.

Заключение

Уход Веле Штылвелда — это не бегство, а выбор. Он выиграл внутреннюю свободу, читатели — честный голос, а литература — пример того, что подлинное слово рождается в одиночестве. Его отшельничество — это не потеря, а дар: дар тишины, в которой слово звучит громче, чем на любой сцене.

-

Я стал литературным сказочником под дырявой жизненной крышей, где каждый дождь превращался в музыку, а каждая капля — в слово. Мир вокруг был холоден и суров, но именно в этой сырости рождалось тепло воображения. Я слушал, как капли стучат по старым доскам, и видел в них не беду, а начало истории.  

Мой огромный зонтик, такой же дырявый, как крыша, был не защитой, а символом. Он пропускал воду, но дарил ощущение укрытия, словно шатёр для странствующего поэта. Под ним я писал о чудесах, которые способны согреть сердце даже тогда, когда реальность кажется ледяной.  

Каждая трещина в крыше была окном в иной мир. Сквозь них я видел небо — то серое, то золотое, то звёздное. Эти перемены становились сюжетами: дождь превращался в слёзы великанов, ветер — в дыхание сказочных птиц, а солнце — в улыбку забытых богов.  

Одиночество под этой крышей не было пустотой, оно стало мастерской. Там, где другие видели лишь сырость и холод, я находил пространство для воображения. Моя комната, протекающая насквозь, была похожа на скворечник, и в этом скворечнике я высиживал истории, как птица высиживает птенцов.  

Так я понял: сказочник рождается не в роскоши, а в лишениях. Именно дырявая крыша и дырявый зонтик научили меня ценить слово, как единственное надёжное укрытие. Слово не протекает, оно держит тепло, оно создаёт мир, где можно жить, даже если реальность рушится.  

Я стал литературным сказочником потому, что жизнь оставила меня без защиты, но подарила воображение. Под дырявой крышей и зонтиком я научился превращать слабость в силу, холод — в тепло, одиночество — в сказку. И теперь мои истории — это мой настоящий дом, крепкий и светлый, где нет ни трещин, ни дождя. 

-

Высвобождение мира

Комната, в которой я жил, давно перестала быть просто пространством. За её боковой стеной скрывался иной мир — отражённый, словно застывший в зеркале, но живой. Там тянулась старая квартира начала пятидесятых: коричнево‑серые гардины, мебель, обшарпанная, но крепкая, словно держала в себе память о времени. И эта квартира не имела конца — она разрасталась в бесконечную анфиладу, коридоры множились, комнаты повторялись, как эхо.

Я долго не решался войти. Моё альтер эго, ненасытное и жадное, шептало: «Поглоти их. Открой скрытые пространства». Но я медлил. В этих комнатах не было людей, только тени прошлого, и всё же они казались населёнными невидимыми жителями.

Однажды я решился. Переступив порог первого подпространства, я искал выход за его внутренние чертоги. И вышел — в дворик, уютный, словно сердце этого отражённого мира. Там стоял пегий жеребец, привязанный к кольцу в стене. Он не рвался, не ждал свободы — он будто окуклился, превратился в символ ожидания. Рядом — ведро с водой и щётка. Я взял её, чтобы обмыть его бока, но напоить коня не смог: вода отражала бетон, а не небо.

И тогда я понял: этот мир не был иллюзией. Он был заперт в отражении, в материале, который не пропускал жизнь. Чтобы освободить его, нужно было не отвязать коня, а разрушить саму ткань отражения.  

Я провёл рукой по стене, и анфилада дрогнула. Гардины зашевелились, мебель заскрипела, дворик наполнился звуками. Конь поднял голову, и его глаза вспыхнули светом. Вода в ведре перестала отражать бетон — в ней появилось небо, облака, дыхание ветра.  

Я понял: освобождение мира начинается не с ключа и не с двери, а с того момента, когда мы перестаём бояться войти в отражение.

-

Из дебрей если бы да кабы...

Рассказ: «На площади держав»

Я помню тот день, когда в Киеве собрались послы Гипербореи, Московской и Крымской Тартарии, а также представители Литвы и Польши. Климат был мягким, небо ясным — ведь в этой версии истории Землю не шарахнуло, и древние державы сохранились.  

Атмосфера

Город гудел, как перекрёсток караванов. Украина уже давно перестала быть просто транзитной дорогой — она стала площадью идей, где встречались северные мудрецы, степные воины и балтийские купцы.  

Диалоги

Посол Гипербореи сказал тихо, но уверенно:  

— Наш северный путь открыт. Мы приносим меха, янтарь и знание о гармонии с природой.  

Московская Тартария ответила сурово:  

— Мы — сила степи. Без нас караваны не пройдут. Уважайте кочевников, и мир будет прочен.  

Крымская Тартария добавила с улыбкой:  

— А мы — ворота в море. Кто владеет проливами, тот владеет югом.  

Я видел, как украинский посол поднял руку:  

— Мы не мост, мы площадь. Здесь встречаются все дороги, и мы хотим быть центром, а не тенью.  

Литовско-польский союзник вздохнул:  

— Наш союз держится на равновесии. Если вы станете слишком сильны, мы будем искать друг друга. Но если Украина станет центром, мы готовы к диалогу.  

Инфо-обозрение (мои мысли)

Я понял тогда:  

- Гиперборея — северный культурный центр.  

- Тартария — степной и морской гигант, разделённый на ветви.  

- Украина — перекрёсток идей, зерна и книг.  

- Литва и Польша — союз, балансирующий между соседями.  

Личный итог

Для меня это было не просто собрание. Это был момент, когда я ощутил, что Евразия стала мозаикой равных центров. Никто не доминировал, но каждый искал своё место. И я, простой наблюдатель, чувствовал, что живу в мире, где древние державы не исчезли, а продолжают спорить и договариваться под мягким небом.  

-

Попытка осознать ...

Очерк о судьбах философов эпохи совка и его последствиях

Философия в России и Украине напоминает океанический лайнер, плывущий сквозь штормы истории. На его палубах — студенты и мыслители, спорящие в кают-компаниях, ищущие истину в библиотеках, выходящие на верхнюю палубу, чтобы вдохнуть ветер свободы. Но курс этого лайнера никогда не был спокойным: он сталкивался с рифами цензуры, бурями идеологии и ледяными блокадами репрессий.  

На заре советской власти произошёл знаковый эпизод — «философский пароход» 1922 года. Тогда десятки философов, учёных и писателей были высланы из России: среди них Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Иван Ильин, Семён Франк. Их отправили в Германию и другие страны Европы, а часть позже эмигрировала в США. Это была попытка очистить страну от «идеологически чуждых» мыслителей, но на деле — изгнание тех, кто пытался сохранить человеческое начало в эпоху тотального контроля.  

Сегодня, во время войны в Украине, философский лайнер вновь оказался в зоне военных действий. Многие российские интеллектуалы и философы покинули страну после 2022 года, создавая новые центры мысли за рубежом. Так, во Франции был основан «Независимый институт философии» эмигрантами из России, которые открыто выступили против войны. Их судьбы перекликаются с историей философского парохода: тогда и теперь философия становится не отвлечённым рассуждением, а способом выживания духа.  

Украинские философы, напротив, оказались в самой гуще войны. Вахтанг Кебуладзе, один из ведущих мыслителей, говорит о войне как о «ужасном, но мощном психотерапевте», который меняет восприятие жизни и смерти, а общая травма «сшивает» страну. Украинская философия, традиционно ориентированная на этическое измерение истины, сегодня звучит особенно актуально: она ищет ответы на вопросы человеческого достоинства, солидарности и свободы.  

Так философский лайнер продолжает свой путь: от студенческих психодромов до протестных лесоповалов, от лагерей прошлого до эмиграции настоящего, от украинских площадей до европейских университетов. И в каждой эпохе философия остаётся навигацией по бурному морю истории — навигацией во имя того, чтобы не убить в себе человека.  

-