Веле Штылвелд: Снайпер

Веле Штылвелд: Снайпер

И опять новая тревожная сага: Снайпе.

Линия возмездия  

Это только на наречие мугурел известно одно интернациональное слово совка — «наливай», тогда как на картвела и десятки кавказских языков очень по‑разному звучат команды: лечь, встать, стрелять, наступать, убивать. Я говорю об этом потому, что недавно услышал рассказ одного человека, который после развала совка стал военпредом в тогда ещё плохо воюющей Грузии. Надо было стравить два народа — азербайджанцев и грузин, и поэтому в обе армии молодых государств подсылали российских инструкторов, которые говорили на национальных языках исключительно командами, понятными жителям гор: стрелять, убивать. Команда отдавалась на русском с обеих сторон, а затем командирами переводилась на национальные языки, и люди убивали друг друга как враги империи прежде всего. Так стравливали народы в очередной раз и доводили их до крови, и в этом участвовали военные инструктора из России — сыто, нагло, настойчиво. Этого никогда не забудут люди Кавказа, потому что если они прожили совок и знали, что это такое, то их малолетние дети в ту пору просто не представляли, что им готовила гнилая империя. Я вспомнил это потому, что сегодня всплыл в памяти кадр: киевский кабак начала века, где сидел рыжий детина и тупо допивался до фиолетового света в глазах. Тогда с ним можно было говорить, и он рассказывал, что был снайпером на той войне, что убивал людей и с одной, и со второй стороны, и даже помнил цифру — 118 убитых им человек. И всё бы ничего: убил, получил деньги, откатал в тихую республику, получил там квартиру и доживай век сыто и ладно. Но нет — память выволакивала его наружу после каждой кружки пива, после каждой сотки коньяка, после каждого бокала украинского вина и рождала в его глазах лютую ненависть к себе, именно к себе. В это время его руки выбрасывались вперёд вдоль стола, сцепленные в кулаки пальцы безвольно и медленно распускались подобием спрутов, которых настигла кара возмездия, и тогда он угасал. Это происходило несколько лет, ещё в начале девяностых я наблюдал этот отход в никуда, в ад, где его уже ждали, встречал его и после девяносто четвёртого года, тогда он был седым стариком без единого рыжего волоса, с восковым лицом мертвеца. Таким он и ушёл в вечность — один из тех, кого вроде бы надлежит не помнить, но забывать нельзя, потому что они были на нашем майдане, потому что они и сегодня есть там, где идёт война на украинской земле. Они — наёмники, они — те, кого следует убирать с линии фронта в первую очередь. Я не пишу здесь слов ненависти, но именно их убирает линия соприкосновения сторон, и до великого народного суда всё ещё далеко. И всё же память о таких людях — это не только личная история, но и предупреждение, она напоминает нам, что война никогда не бывает чужой: её следы остаются в каждом, кто хоть раз оказался рядом с теми, кто стрелял или отдавал приказ стрелять. Линия возмездия проходит не только по фронтам, но и по душам, и каждый народ должен помнить, как легко чужая власть превращает соседей во врагов. Сегодня, когда снова идёт война, мы обязаны видеть в этих историях урок, урок о том, что наёмники и имперские инструкторы приходят и уходят, но народы остаются, и только народы решают, будут ли они жить в ненависти или найдут силы остановить кровавую спираль. Линия возмездия — это не только кара, но и память, которая не даёт забыть цену свободы.

-

Как бы объективка:

Призраки прошлого

Есть такие дороги, по которым мы ходили тысячи раз. Когда‑то они были живыми: шумные дворы, знакомые лица, запахи пирогов и дешёвого пойла, разговоры до ночи. Но со временем эти пути превращаются в фон — в призраков, которые тянутся за нами, даже если мы думаем, что давно ушли.  

Ты идёшь по улице, и каждый поворот напоминает о ком‑то: о тесте, который упаковал свою жизнь в наливки и пироги; о друзьях, что сидели за столами, спорили, смеялись, а теперь растворились в земле. И вот этот фон начинает работать — не как память, а как явление. Он не отпускает, он возвращает.  

Призраки прошлого не приходят с шумом и звонким голосом. Они тихие, как шаги по снегу. Они появляются в местах, где ты когда‑то был счастлив или несчастен, где пил, ел, смеялся, ругался. И в страшную пору — когда мир снова готовится к коллапсу, когда мороз под ногами превращает кашицу в лёд, — именно тогда они выходят навстречу.  

Они говорят не словами, а самим своим присутствием: «Мы были, мы есть, и мы останемся». Они напоминают, что твоя жизнь — это не только сегодняшний день, но и все те дорожки, по которым ты ходил. И эти дорожки, как старые тропы в лесу, не исчезают: они становятся тенями, которые следуют за тобой.  

Фон собирает твои шаги, твои встречи, твои застолья, и в нужный момент выпускает их обратно. Ты думаешь, что идёшь один, а на самом деле идёшь в компании целого мира, который уже ушёл. И этот мир пытается сказать: «Смотри, мы были рядом, мы есть рядом, и ты ещё не один».  

В этом и есть страшная правда призраков прошлого: они не пугают, они напоминают. Они приходят не для того, чтобы забрать, а чтобы показать — всё, что было, всё, что осталось в тебе. И когда ты прикладываешься к рюмке дешёвого пойла, они растворяются, оставляя только вкус — горький, сладкий, приторный. Вкус памяти.  

И тогда понимаешь: фон — это не кабак, не дом, не улица. Это сама жизнь, которая тянется за тобой, превращаясь в призраков. И в пору перед очередным коллапсом они выходят, чтобы сказать: «Ты ещё здесь. А мы — уже навсегда».

-

Вчера в мир пролезли мои прошлые воспоминание. Кто-то сказал бы мрачные, но я так не думаю...

Черноплодная эпопея, или как тесть упаковал свою жизнь

Когда‑то у меня был тесть — хазарин из Казани. Человек упакованный, как тогда говорили: армейская инфантерия, снабженец, мастер по части «достать». Приехал в Киев, пару лет поработал на бесплатных должностях в исполкоме — ну, так, для галочки, чтобы квартиру выбить. И выбил, конечно. А потом ещё и дачу в Леоновке. Лафа пошла малиновая: старый малиновый куст, наливки, пироги. Казанские умельцы знали толк в том, как превратить копеечную ягоду в стратегический запас алкоголя.  

Черноплодка была его коронным номером. Август, цена смешная, закупка мешками. Засыпал сахаром, ждал месяц — и вот она, наливка: горькая, кизлая, но сладкая до приторности. Пил её буднично, как чай. А потом, когда ягода отыгрывала своё, пересыпал всё в бутыль, заливал водой с сахаром — и к ноябрю получалось пойло, похожее на самогонную бражку. Пахло на всю квартиру, но долго не стояло.  

А тут вступал в игру пирог — огромный, хитроумный, казанский. Делали его из консервированных сортов рыбы: набивали тесто луком, варёными яйцами и этой самой консервой, запекали так‑сяк, и получался монстр на противне. И вот начинался ритуал: пойло — пирог, пирог — пойло, пойло — пирог. Несколько дней подряд, пока мука, консервы и бражка не выходили в тираж. В этом и был весь цымес: простая кухня превращалась в нескончаемый праздник выживания.  

Особенно напрягала сама бражка. Она запомнилась больше всего. И вот теперь, спустя годы, в проклятую зиму, когда под ногами каша норовит стать льдом, я иду от одного тёплого дома к своему остуженному напрочь. Ищу хоть какое‑то заведение, где можно согреться и получить 50 грамм государственной коцарыловки. Но, увы, таких мест давно нет. Осталось одно — странное кафе, не кабак, не бар, а «кинто» под управлением грузина и его украинской подруги.  

Я попросил соточку. Налили. Не в бумажный стаканчик, а по‑человечески. Деньги? Да ну, пей так. Сарказм судьбы: когда ищешь хоть каплю тепла, оно приходит бесплатно, но в виде шмурдяка, который напоминает пойло покойного тестя.  

И тут — разговор. Хозяин, прищурившись, говорит:  

— У тебя что‑то на душе. Видно же, не ради вина пришёл.  

Я усмехаюсь:  

— Да, болит. Но не печень, как можно подумать.  

Он кивает, будто врач‑иронист:  

— А что так?  

— Хожу по местам, где раньше были тысячи знакомых. Все умерли.  

— Ну, зато очередь в буфет теперь меньше, — ухмыляется он.  

И словно по заказу, появляются они — морлоки прошлого. Говорят:  

— Так уж получилось, в такую погоду между мирами образуются ячейки, через них можно протиснуться.  

А я думаю: ну конечно, ещё и портал в загробный мир нашёлся в кабаке с чачей.  

Выпил — и они растворились. Остался только хозяин Верлен и его работница с бутлем забытого пойла. Всё улеглось. Я вышел, поймал микробус. В прошлом мире варилось что‑то своё, но уже без меня. На том и аминь.

-