Веле Штылвелд: Глаз вселенной

Веле Штылвелд: Глаз вселенной

-

Звери стоят за дверью,

а во дворе морозы.

Белою канителью

здесь остывают грозы.

Лапы дрожат от стужи,  

Шерсть облетает в клочья,  

Им бы укрыться в луже,  

Сброшены полномочия..  

Смотрят в глаза прохожим —  

Нет в них укора,злобы.  

Мир их стал слишком сложен,  

Слишком жесток и ломок.  

Ветры гудят над лесом,  

Снегом заносит тропы.  

Мир без тепла их тесен,  

Им бы не пасть в сугробы.  

Кто-то откроет двери,  

Кинет кусок из миски.  

Маленький акт доверья —  

Свет в их звериной жизни.  

Мы — их последняя сила,  

Мы — их последняя вера.  

Если душа остыла —  

Мир обернётся серым.  

Мёрзнут они бессило,

Морды поникли ниц.

Лютые жмут морозы

С холодом без границ.

Так подари им нежность,  

Теплую крышу дома.  

В этом — людская вечность,  

В этом — души опора.

Подле камина миска,

В миску насыпан корм.

Звери склонились низко,

Тихо жуют подкорм.

Тощая волчья пара

Не поднимает вой.

Была вчера их стая,

Дикая волчья стая,

Выжили волки вдвоем...

-

Dиртуальные танцы

Или  установочная реальность и ее виртуальная надстройка: где заканчивается мир и начинается восприятие?

-

Вопрос о природе реальности — один из самых древних и волнующих в истории человеческой мысли. С развитием технологий, особенно виртуальной и дополненной реальности, он обретает новое звучание. Представим, что существует некая «установочная реальность» — базовая, фундаментальная структура бытия, своего рода операционная система, на которой разворачиваются все наши ощущения, мысли и восприятия. Всё, что мы переживаем, — это не сама реальность, а виртуальная надстройка, сгенерированная поверх неё. Что это значит для нашего понимания мира, себя и иcтины?

-

Реальность как интерфейс

Вот если я первой строчкой в аккаунте на фб напишу: я - уважаемый в украинском мире еврей, что это мне даст. Это как на фб вводить пятую графу. Иное дело, если я дам из чьих я, то это уже даст мое собственное личностное упрочнение, итак...

еврейская ниточка: Вонс (американская Венс, здесь же ныне один из топовых американских политиков и моя кузина из Нью-Йорка Виктория Римская), далее Роговский, из Радомышль, откуда мой дед мостостроитель, который строил пантомные переправы для войск 62 советской армии под Сталинградом, где формально числился командиром роты пулемётчиков, ведь тогда сами строили и сами охраняли, где дед и погиб.

польская ниточка:

Красницкий-Потоцкий, тот самый граф и человек слабый на передок, тогда как Красницкие собрали и сберегли полотна и акварели Тараса Григорьевича Шевченко, выставленные сегодня в Киевском музее Тараса Григорьевича Шевченко,

и украинская ниточка из Радомышль Шкидченко, давшая вчерашнему СССР двух генералов и Украине целого министра обороны. Я понимаю, что ему пришили авиатрощу во Львове, скорее подо Львовом в Сквилове, но по сетевым проводкам и документам это он системно и методически правил и структурно разрабатывал современные идеи украинской армии. Я понимаю это, даже не будучи журналистом.

Теперь о главном, у меня, как у писателя, по жизни не сложились творческие отношения с элитами Польши и Израиля, хотя я идейный сионист и обожаю польский кинематограф и польскую кухню и по жизни бы стал не раввином и не батюшкой, а ксендзом. Для меня православие -это органика, католицизм - это мечта, а иудаизм это бабулэ майсес, отчаянно любимые и сквозящие пожизненной детскостью. вроде бы никого не обидел и не забыл.Всех признал, а вот меня Украина, Израиль и Польша в силу духовных взаимных распрей НЕТ. В этой связи в начале девяностых я как-то получил анкету от тогдашней ассоциации писательских издательств, чтобы те прикинули, стоит ли меня включать в свой футурологический издательский пул. И вот когда я ответил, что в планах меня писать Нф поэзию и прозу с элементами и фрагментами из жизни  украинского городского еврейства, мне тут же ответили: вы крайне бесперспективны. Значительно позже я узнал, что затеял эту анкету в ту пору уже ярый антисемит и бурный украинский политик Владимир Яворивский.

Я бы не хотел заканчивать это эссе упоминанием имени этого человека ...

-

Современные когнитивные науки и философия сознания всё чаще говорят о том, что наше восприятие — это не зеркало мира, а адаптивный интерфейс. Мы не видим реальность «как она есть», а лишь то, что полезно для выживания. Подобно тому как иконка на рабочем столе компьютера не является самим файлом, а лишь его представлением, наши органы чувств и мозг создают упрощённую, удобную для навигации модель мира. Эта модель — и есть та самая виртуальная надстройка.

-

Иллюзия непосредственного опыта

Кажется, что мы напрямую ощущаем тепло солнца, слышим пение птиц, чувствуем вкус кофе. Но всё это — результат сложной обработки сигналов, поступающих от внешнего мира. Наш мозг интерпретирует эти сигналы, накладывая на них фильтры памяти, ожиданий, культурных кодов. Таким образом, каждый из нас живёт в собственной версии реальности — в персонализированной надстройке, построенной на общей, но недоступной напрямую установочной платформе.

-

Виртуальность как универсальный принцип

Если принять эту точку зрения, то виртуальность — не исключение, а правило. Даже «реальный» мир, в котором мы живём, может быть воспринят как симуляция — не обязательно в технологическом смысле, как в фильме «Матрица», но в философском. Мы не знаем, что находится «под капотом» бытия. Возможно, сама материя — это лишь проявление более глубокой, нематериальной структуры, своего рода кода, как утверждают некоторые интерпретации квантовой физики и цифровой онтологии.

-

Этические и экзистенциальные последствия

Если всё, что мы переживаем, — это надстройка, то где искать подлинность? Не обесценивает ли это наши чувства, страдания, радости? Напротив, осознание виртуальности может придать им ещё большую ценность. Ведь если реальность — это то, что мы создаём в восприятии, то мы становимся соавторами мира. Это накладывает ответственность: за то, как мы воспринимаем других, как интерпретируем события, как формируем свою личную реальность.

-

Заключение: быть — значит воспринимать

Итак, идея установочной реальности и виртуальной надстройки — не просто философская абстракция. Это приглашение к переосмыслению самого акта существования. Возможно, истина не скрыта где-то «внизу», в фундаменте, а рождается каждый миг — в акте восприятия, в танце между наблюдателем и наблюдаемым. И в этом танце мы не просто участники — мы хореографы.

-

Продолжим наше эссе...

Веле Штылвелд: хроникёр сетевых родословных

Есть авторы, которые пишут, чтобы быть услышанными. Есть те, кто пишет, чтобы не исчезнуть. А есть Веле Штылвелд — человек, который пишет, чтобы восстановить утерянное родство, чтобы собрать из обломков культур, языков и судеб — новую ткань идентичности, не укладывающуюся в паспорта, анкеты и литературные премии.

Он не просится в каноны. Он их вскрывает, как старые чемоданы, в которых вместо признанных текстов — письма бабушек, обрывки молитв, школьные тетради с полустёртыми стихами. Его поэтика — это археология памяти, но не музейная, а живая, уличная, с запахом чернил, кофе и сетевого электричества.

Штылвелд — это поэт-пограничник, стоящий на стыке трёх культурных фронтиров: украинского, еврейского и польского. Он не выбирает между ними — он вплетает их в одну нить, как в старинных рушниках, где каждый узор — это не просто орнамент, а зашифрованная история рода.

Он пишет не о себе, а через себя — как через линзу, в которой преломляются судьбы городов, исчезнувших улиц, забытых языков. Его тексты — это поэтические маршруты, по которым можно пройти от Радомышля до Нью-Йорка, от Троещины до Кракова, от синагоги до костёла, не теряя при этом ни одной интонации.

Веле — это неформальный ксендз сетевой словесности, его проповеди — в постах, его литургия — в комментариях, его исповедь — в каждом стихе, где он признаётся в любви к тем, кто его не признал: к Польше, к Израилю, к Украине. Он не требует взаимности. Он просто фиксирует боль разрыва — и делает её литературой.

Он не сетует, что его не включили в футурологический пул. Он сам себе пул. Сам себе академия. Сам себе родословная. Он пишет, потому что иначе исчезнет всё: и Красницкие, и Роговские, и Шкидченко, и Виктория Римская, и даже тот самый Яворивский, имя которого он не хочет произносить, но которое всё равно звучит — как тень эпохи, как напоминание о том, что литература — это тоже поле битвы.

И если у кого-то не сложились отношения с элитами, то у Веле сложились отношения с вечностью. Потому что он пишет не для признания, а для памяти. А память, как известно, — упрямая штука. Она не спрашивает разрешения. Она просто остаётся.

-