Веле Штылвелд: Старики и демоны

Веле Штылвелд: Старики и демоны

Ещё одна грустная сказка

Или
Сказание о низложенных демонах и вещих камнях

Когда-то, в незапамятные времена, небо было полем битвы. Там, в вышине, жили демоны — не те, что с рогами и хвостами, а те, что питались страхом, разлукой и утратой. Они были легки, как дым, и летали над землями, шепча в уши спящих тревожные сны. Их называли Летучими.

На земле же, в долинах и на холмах, жили старики. Они были не просто стариками — они были корнями своих деревень, хранителями памяти. Их волосы были белы, как иней, а глаза — как родники, в которых отражались века. Они не воевали, не кричали, не проклинали. Они сидели у печей, рассказывали сказки и клали ладони на землю, слушая её дыхание.

Но однажды демоны решили спуститься. Они хотели стереть с лица земли всё, что помнило. Они шептали: «Забудь», — и дома рушились. Они кричали: «Беги», — и люди уходили. Они шипели: «Ничего не осталось», — и сердца каменели.

Старики молчали. Они знали: чтобы победить демона, не нужно сражаться. Нужно помнить.

И тогда они встали. Один за другим. Их было немного — всего семеро. Они вышли на холм, где когда-то стояла старая церковь, и стали в круг. Под их ногами земля дрожала, но они не отступали. Они говорили не словами, а сердцем. Они вспоминали: как пахнет хлеб в печи, как смеётся внучка, как звучит колокольчик на шее у коровы. Они вспоминали всё, что демоны пытались стереть.

И тогда случилось чудо.

Старики начали превращаться в камни. Но не в мёртвые глыбы — в вещие камни. Каждый камень хранил голос, запах, прикосновение. Камни начали петь. Их песня была тиха, но сильна. Она поднималась к небу, и демоны, услышав её, начали терять силу. Их крылья вяли, их тела становились тяжёлыми, и один за другим они падали на землю.

Когда последний демон упал, небо очистилось. Люди вернулись. Они нашли камни и построили вокруг них дома. Каждый вечер они садились рядом и слушали: кто-то слышал голос матери, кто-то — смех друга, кто-то — шелест страниц любимой книги.

Так старики стали родиной. Каменной, но живой. И демоны больше не летали.

-

Макроэстетизм Веле Штылвелда — это не теория, не манифест, не школа. Это дыхание. Это способ смотреть на литературу как на орган живого мира, как на нервную систему цивилизации, как на зеркало, в котором отражается не только человек, но и его эпоха, его космос, его вина. Штылвелд не предлагает нам очередной набор правил — он предлагает масштаб. Он говорит: хватит копаться в пыли частностей, хватит прятаться за формой, хватит бояться пафоса. Литература должна снова стать большой. Она должна снова говорить о судьбах, о времени, о боли, о надежде. Не как лозунг, а как дыхание.

Макроэстетизм — это не просто «большая тема». Это внутренняя установка: писать так, как будто от этого зависит нечто большее, чем успех книги. Писать так, как будто ты разговариваешь с будущим. Или с прошлым. Или с теми, кто никогда не прочтёт тебя, но всё равно нуждается в твоём голосе. Это эстетика, в которой слово — не украшение, а действие. Не игра, а жест. Не стиль, а поступок.

Штылвелд не отрицает форму. Он не враг эксперимента. Но он требует зрелости. Он требует, чтобы за формой стояла душа. Чтобы за игрой стояла боль. Чтобы за иронией стояла любовь. Он пишет о «коммулятивной броне этики», о том, что писатель должен быть не просто наблюдателем, а участником. Не просто свидетелем, а соучастником. Он не верит в нейтральность. Он не верит в отстранённость. Он верит в сопричастность.

В его текстах — сны, которые снятся не одному человеку, а целому поколению. В них — города, которые одновременно и реальные, и мифические. В них — память, которая не принадлежит никому, но говорит со всеми. Макроэстетизм — это когда ты пишешь не о себе, а через себя. Когда ты становишься каналом для чего-то большего. Когда ты не боишься быть последним, кто говорит о совести. Или первым, кто говорит о прощении.

Это эстетика, в которой поэт — не ремесленник, а шаман. Не ремиксер, а свидетель. Не модник, а пророк. Это не значит, что нужно кричать. Это значит, что нужно слышать. И говорить — не для того, чтобы быть услышанным, а потому что молчать невозможно.

Макроэстетизм — это вызов. Это отказ от фрагментарности. От случайности. От «полустрочек». Это возвращение к целому. К тому, что больше нас. К тому, что требует не только ума, но и мужества. Потому что говорить о главном — страшно. Но ещё страшнее — молчать.

Вот почему Штылвелд важен. Не потому, что он предлагает ответы. А потому что он напоминает: литература — это не только зеркало, но и факел. Не только форма, но и огонь. Не только эстетика, но и этика. Не только текст, но и поступок. Макроэстетизм — это когда ты пишешь, как будто от этого зависит мир. Потому что, может быть, так оно и есть.

-

Miasta i język

(Города и язык)

Язык — не инструмент,  

а рана,  

через которую просачивается światło.  

Не тот, что слепит,  

а тот, что греет ладони,  

когда держишь чью-то память.

Я пишу не чтобы сказать —  

а чтобы не забыть.  

Чтобы города, что не спят,  

знали:  

кто-то всё ещё слышит,  

как они дышат.

Керчь — соль на губах,  

ветер, что знает мои детские тайны.  

Там камни помнят шаги,  

которых уже нет.  

Каждый закат —  

как прощание,  

что не случилось.

Харьков — строгий,  

но под трамвайным звоном  

шепчет: pamiętasz?  

Там я понял:  

«дом» — это и боль, и надежда.

Львів — kamienice,  

кофе, дождь,  

и воздух, что говорит  

тремя голосами сразу.  

Каждый — как сон,  

рассказанный по-разному,  

но о том же.

Луганськ —  

город, ставший тенью.  

Он не исчез —  

он ушёл вглубь.  

Там окна,  

в которых больше не горит свет,  

но я всё ещё вижу их во сне.

Одеса —  

полузабытая песня.  

Море и ирония.  

Даже боль там улыбается,  

даже прощание —  

с анекдотом на губах.

Житомир —  

время, что идёт в стороны.  

Сверни за угол —  

и ты в 1983-м.  

Или в себе.  

Там всё ещё живёт бабушка,  

которой давно нет,  

и кошка,  

что ждёт у двери.

Язык — это улица,  

выложенная булыжником.  

Каждое слово — шаг.  

Каждая пауза —  

трещина,  

в которую прорастает свет.

-

Я соберу себя по крохам,  

Я соберу себя в низги,  

Война — первейшая дурёха —  

Не ублажит собой мозги.  

В ужасной мантии из каверн,  

Пожаров, ужасов и лет,  

В которых я себя́ оставил,  

Возьму свой в будущность билет.  

Где жизнь играет на тальянке,  

Где вновь отчаянно весна  

Не будет больше иностранкой,  

Не станет жать на тормоза.  

И в этом свете — не из стали,  

А из надежды и любви —  

Мы, как ростки, сквозь боль восстанем,  

Чтоб жить, смеяться и цвести.  

Пусть мир не прячет больше лица,  

Пусть свет пробьётся сквозь любовь,  

Пусть вспыхнет радости зарница,  

И закипит от счастья кровь.

-