Юрий Контишев: "Поетична шафа", г. Херсон, 2 октября 2021 г.

Юрий Контишев: «Сгоревший снег», текст Веле Штылвелд

Юрий Контишев: «Сгоревший снег», текст Веле Штылвелд

Ирина Диденко: Дизайн и графика клубной футболки

От цыганских корней снова слышу: налей!

От татарских - не пей в одночасье...

От евреев - с врагами и яда не пей!

Вот и всё мое здешнее счастье...

Мой отец пил  хмельно продувное вино,

и цыганской помадою мать

рисовала на зеркале стёб озорной:

"Ты попробуй цыганку поймать!"

Неказистые дни, переброды дорог,

нет кибиток, сожгли их в печах,

Электричками в степь, а оттуда смелей

ноги будут коленца тачать...

На костры мы бежим, и к чему этот бег 

на свободу, где память остра...

Там в степи рыхло-рыжий сжигается снег

под искринками в танце костра.

Я и хворост носил, и цыганку любил,

ей мониста  дарил и шелка,

но она предпочла оставаться с другим

и на смерть с ним навечно ушла...

Это было давно, это было не здесь -

Тот нездешний блуждал  у ложбин,

где в степных ковылях табор брёл до небес.

Там их всех огнемёты сожгли...

А затем, наступая на вражий очаг,

Яшка-цыган простым вестовым

их отстреливал, молча, фашистских волчар,

под "цыганочки" звонкий мотив.

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 18

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 18

В разговор вмешалась отклофелиненая в прибазарном кафе рыночница-передвижница Алефтина, обычно продававшая пыльцу доисторических мотыльков ровно на штоф разливной водки. Запивала обретенный и употребленный продукт чашечкой кофе, в которую и подсыпалась доза клофелина до одури. Шла домой, передвигая под собой тяжело-вязкие, словно ватные ноги. Нагибалась к замочной скважине дверного замка. Пробовала повернуть ключ и тут же получала резкий удар в затылок. Отчего и падала в пьянящей полудремы у порога собственной хазы. Мать троих детей, потерявшая младшенькую в возрасте 16 лет в автомобильной катастрофе, теперь она была одной из трех жен-мироносиц. Рассмотрев на горизонте знакомый гаштет, ухватила мою многодетную херсонскую одноклассницу Дарью, чьи трое сыновей который уж год не выходили из перманентного запоя, и мою дочь-израильтянку, мать четверых детей, изгнанную из Киева одной только антисемитской песенкой на уроках народоведения:

Былы жыдив, былы… Та песенка до сих пор преподается в пятых классах общеобразовательных средних украинских школах, да только сами еврейские дети давно перешли подальше от нее в еврейские гимназии, где и прилежно готовятся на выезд в благославенный Эрец. Но дело в ином.  Три жены мироносицы, призванные вести Вечный город к бездне, решили попросту выпить. 

В этом их планы совпали, но вот карта алкогольных напитков составила:  штоф водки для Алефтины, евробокал красного вина для израильтянки и николаевские грушки-яблочки для херсонской женщины Дарьи. Дарья да Алефтина были блондинистыми, а израильтянка шатенкой. К тому же на сносях, вот-вот готовая явить мир дочь свою Мариам ибн Машку-Марию. 

Устроители экскурсии местного человечества в Бездну тут же всполошились и усилиями темных поставили мироносиц в строй. Те тут же те едва не хором запели что-то нетрезвое, бабье и им вслед заглосалалили все бабы в далеко не стройном строю. Но тут уже прямо на ходу начинала засыпать Алефтина…

Затылок у нее привычно начинал ныть и подтекать кровью, но зычники, завидев её спящей, очень не братски пробудили её и  поставили в общий строй экскурсантов… Бошку вело, но речи окрестные она понимала и полностью принимала всю говенность момента. Эдак, если метров семьсот со всеми я ещё как-то пройду, то назад мне уже пути-дороги не будет. Отсюда, стало быть, уже не в Бездну мне, а в Преднебесье дорожка открыта. И точно, словно под неведомо откуда взявшееся граммофонное рио-рита, танго всех времен на природе, с Преднебесья стала опускаться увитая декоративным плющ+ем лесенка пологая деревянная…

- Швайк, - заорал зычникам Мендель.  – Остановите музыку, ироды! Они уходят! – И Мендель жалобно разрыдался… Тут уж явились не темные, а фартовые серые. И было их более трех кряду. Вс+е в ладных серо-белых форменках. Причем левый борт у каждого серый, а правый – исключительно белого колеру. Те мигом разобрались: Алефтина не спит, а помирает – возвратили её на площадку перед квартирой и всяческими потусторонними шорохами нагнали баб и теток земных причитать, отмывать, бинтовать, спасать Алефтину земными методами… Алефтина приняла всеобщую заботу и словно извиняясь, стала и себе сомнабулически лепетать.

- Ну, Мендель, я всегда знала, что ты мужик. Жаль вот только, что и тебя занесло к сектантам, или кто вы такие на самом-то деле? Я только тут себе задремала, правда, в кровище, как вы со своих снов поналазили. И впрямь, как тараканы…

- Ты уж прости, Алефтина, но тебе к Бездне нельзя… Не сд+южаешь ты не Бездны, а самог+о к ней пути. Чувственная больно… Но ты на Птичий остов попробуй пробраться. Там и дела, и идеалы другие, и обряд очищения от скверны земной имеется, но если и он не для тебя, то тебе и так там неплохо будет. Правда, в чайках или гагарах…

- А что, я и рыбку воровать приучусь, и из рук твоих клевать по зернышку буду…

- Будешь, но только не с моих. Там есть такой себе дедушко, который всё для тебя ладно устроит.

- Ладно, Мендель, это мы ещё посмотрим в гагары мне или в Гаагу, в чайки или на «чайке», но этих сволочей при пробуждении я ещё разыщу…

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 17

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 17

- И точно, - согласился один пьющий еврей с огромным адамовым яблоком на тощем горле своем. – Мне точно моя бабуле Хана не однажды приснилась. И всё в головной белой перевязи с опадающими ниц краями, отчего от головы словно кендельнаяобвязка спадала…

- Поясни!..

- Кендель – свеча, крендель – хлеб, а пендель, священный пендель каждому по затылку, кто о душе своей не печется. Я-то видел как души из рук праведниц в тугую ниву преднебесья кладутся, ровненько так укладываются рядами… На каждом посевном рядочке необозримом по одной праведнице… И несть им числа. Но бабулэ Хана притом узнаваема, хоть и не веет от нее прежним земным духом, олицетворявшем в детстве моём род мой, и все в нем родовые и житейские связи. Оттого и праведница.

Теперь они шли какое-то время молча. Впереди всех мерно ступали лозоходцы и облеченные в белое жены мироносицы. Так и шли степенно и торжественно – избранные и званые, отторженные и изгнанные, жертвы и палачи – в едином строю. За лозоходцами и женами-мироносицами на бичевых плечевых ремнях одни потомки всяческих наказателей волокли на себе скрученных и связанных в козлы, а потому упавших в дорожную пыль других – каждый первый волок за собой каждого второго. В это время один сумасшедший из глубины колонны взывал:

- Я к вам обращаюсь вечные и потенциальные жертвы, будущие и вчерашние, отчего вы так безропотно и сиро посмели стать жертвами, отчего не сражались до боли, до крови за свое право оставаться на той земле людьми?  Оттого-то вы и идете в одном строю с палачами!..

Бредущие к Бездне внимали из толпы вопищему и в пол-уха слушали, как рядом идущий Мендель  уже не столько говорил, сколько как-то сонно бурчал, мол, пока новые души зреют на преднебесных грядках, души земных людей прямо с огорода с небесного спущены на невесомых нитицах из чистого серебра тяжко на земле маются, поскольку сами люди гордятся своими вечными заблуждениями, и ведают в том особый великий смысл. А чуть копни их беЗмыслия, с бесмысленицей всё и окажется… И при этом они ещё борются за планетарное духовное благолепие… Бездарные они и в Яви, и в Нави, и во сне, и наяву, в жутких личинах существования земного живущие…

Оттого и остаются только одни разговоры – сначала о происхождения душ, а затем только об их земном увядании, и эти разговоры, и это сплошное безликое мельтешение, и это увядание недораскрытых душ, и это едва ли не смерть заставляет следовать недовозросшие души людские к бездне. Оттого и говорят только о бездне, и почти уже не страшатся её, потому что прежде просто жить не сумели. По-божески, по-человечьи…

- Швайк, Мендель, вы же не в синагоге… Вы кому себя предлагаете… Вы глаза их видели? Это же не глаза, а просто замочные скважины. Нет, конечно, вы можете подглядывать через них жизнь, но разве вам не понять, что в этих глазах давно уже жизни нет. Их выжали, вывели за барьер жизни, а сейчас просто выгнали на экскурсию к бездне. А вокруг расставили всяческих наблюдателей и разнообразных зычников. Равно как из по жизни темных, так и олухов беспросветных…

Чуть что, чуть только вдруг что-то отдаленное в похожести на рык пробуждения, так тут же свора зычников подлетает и начинает шипеть оглушительно: 

- Цыть! Швайк, станичники, цыть! Не пробуждаться, не пробуждаться, марш!!

 И верите, они тут же идут – кто гуськом, кто ползком, кто даже с матами, но обрезанными зычниками до простых междометий… ё твою рать! Ё твою гать… пень собакам ссать… Не отставать!! … так вот вперед идут.

Да разве вам неизвестно, что в эту бездну не только срывался, но временами даже на неё молился народ. Какой ни есть, а всё-таки выход. Хоть и с партитурой исхода. Да разве в том бездны провина? Это все сценаристы-арбайтеры, литкирпичники всяческие пуще требуемого на народ страху нагнали. А что народ? Он безмолвствует, а во сне, почему бы ему не отрепетировать национальный плановый исход в бездну от зажравшихся олигархов, политиков, нытиков и плутократов. Нет, дорогой ребе Мендель. Об этой самой бездне давно шли разговоры, оттого она и разверзлась.

Юрий Контишев: «Поддатый понедельник», авторская песня

Юрий Контишев: «Поддатый понедельник», авторская песня

Ирина Диденко: Дизайн и графика клубной футболки

Пришёл поддатый понедельник,

Работодатель, птеродактиль!

Но, вторник, тоже - не бездельник!

Он, где-то втОрит этим тактам.

Среда! Уже опохмелённо

Запахла будущей субботой!

В четверг работать неохота!

А, в пятницу, - по фене ботать!

Вот так - исток впадает в устье!

И центр столицы - в захолустье!

А я уйду, когда отпустят,

Забрав с собой остатки грусти.

© Copyright: Юрий Контишев, 2011

Свидетельство о публикации №111072700171

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 16

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 16

- Выпустите нас из колонны! Мы прежде гнали таких вот в концлагеря и расстрельные рвы – и при Сталине, и при Гитлере – евреев, коммунистов, пацифистов и партизан.

Подошли темные…

- А много вас таких здесь?

- В потомках?

- Ага, потёмках…

- Да вот туточки два куреня и тамочки еще два десятка куренных – львовские, одесские, черниговские… Карательные отряды, чоты, команды, роты… 

- Колонны, стоять! Каре!! Пропустите куренных помеж вас! Всем взять в руки шпицрутены! А теперь по команде…

- Постойте, господа темные, а, может быть, мы в колонну пойдем?

- Ну почему же так сразу! Вяжи проявленных нелюдей перед людом в козлы. Но не всех, а через одного… Пусть рассчитаются на первый-второй! Первым выдать бичевые обвязки, а вторых завязать козлы. Время пошло! Ироды… 

- Так это вы, а не мы ироды… Мы же даже не конвоиры тогдашние, а только их памятливые потомки…

- Так, всю эту братию, темные, гоните перед общей колонной…Пора и этим потомкам - из потемков на свет… В строю никого не бить! Кто устанет – на обочину. И только чтобы без электрошокеров… Батареек на этих хайеров не напастись! Теперь вопрос ко всем: еще есть здесь исключительные: субретки, олигархичи, чертовы дети: генеральские, политбюровы, кривокосые, хитрозадые?

- Да, нет, - в ответ истероидно взроптали в толпе, в которую постепенно превращались идущие от многоэтажек колонны. Они так и не пожелали превращаться в бесконечные маршевые роты, стремительно идущие к бездне. Нет, бездна от рождения была с ними, жила под ними и дышала их сомнениями и злорадством.

- Отож, - резюмировал старший темный и растворился в пространстве.

 - Да никакой то не исход! Там вот мужички говорят, что это только плановая экскурсия к бездне. Правда, добровольно-принудительная.

- А у наших мужиков всегда и всё плановое. У них даже на рынке – кто не зеленщик, тот мясник, галантерейщик, кондитер, кто потешный, тот либо гарант конституции, либо трешер и гробовщик… Не редко случается, что и  гробовщики баб брюхатят, а потешники над гробами гвоздики лихо вколачивают,  да шурупчики шустро в те же гробовые крышки ввинчивают… У каждого свое в жизни предназначение… Но что характерно все и всех продают. Потому что всё продавать уже проходили, а на всех – всегда свежая юшка…

- Среди бездны сигнатур – росчерк счастья – это сюрр! Влип очкарик и очки его влипли… Иные, как он, уже и стыд свой по генделям за копейки сдают, а он обо всё этом ещё и пишет. Он просто нас написал…

- Кто он?!

- Да писака один. Всё на обрывках душевных драм, всё на поветрии, всё на нервах. А всё почему? Да, потому что всё прочее простой народ еще накануне спустил, а жить хочется, вот и пей из носка, чтоб не брала тоска. А от такой жизни чего ж не допиться. Вот и слухи первыми по генделыкам с винарками столицей пошли, мол, наступает всеобщее расторжении: там промыв, там прорыв, здесь пролив, тут разлив. И всё больше бравурно, нарочито, под оглушительное: 

- Ну, наливай! – запил сиро народ. А хочется и жить на выблеске, и дышать на выдохе, и видеть сны со значением. Но в моду опять вошли одни только сны без просыпу до Вечного пробуждения. 

- Это всё оттого, что серебряные нити душевные у многих поизносились. А ведь души куда как не просто устроены. Говорят, этими нитями они с Творцом всего сущего в мироздании связаны, и что характерно, что и зреют они на особых небесных грядках. Их там праведницы усопшие сеют. По зернышку особому божьему. Прямо на полях преднебесных. Оттуда души и прорастают в оплодотворенные лона женщин земных, и мерцают от рождения незримыми ладанками, пока не вызреют окончательно до возгорания. Но тут уже у кого как…Иной в душе у себя такой хлам держит, что где там быть возгоранию, да ещё и пускает душу всякого в грязной обуви, тогда как перед душой нужны душевные тапочки.

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 15

Веле Штылвелд: Бездна, НФ-рассказ, часть 15

Чем не озаботится?.. Особенно одному так, на диване. Со рта – перегарище, из души - и того хуже - смрад несусветнейший. Вот и востребовал я её потусторонне-отстраненную срочно к себе. Мол, у тебя-то в гостях, дорогуша, я уже как бы бывал, вот и ты ко мне явись, да не бабищей улетной, а бабицею легко порхающей обернись… Однако, то ли не то пожелал, то ли трудности межсезонного перевода, и что-то не тиктакнуло, не срослось, как вдруг во мраке стена внезапно расторжилось и из глубины стены двинулось ко мне нечто весомое, но незримое в виде сразу неописуемого чудища. Шло оно по линолеуму, как по половицам скрипящим, локомотивно пыхтя, в перевалку, хотя и половиц-то тех в наличии нет. Один протертый дохлый линолеум.

И всё же дошло это амбальное опудолище, объёмом в три отпетые тётки, до дивана и присело на его краешек. Тут уж и диван в реальности подломился и несущая верхнюю ткань, выструженная из балки сосновой треснула. И тут, бац! Свет в окно. Нездешний, хоть и совсем ослабленный всеми этими инопородными вызовами. И голос: 

- Не проси! Ничего не проси! Само пришло, само и уйдет. Ничего не прости, и впредь Это не вызывай. Оно по иным законам в мире своем застенном  движимо, а ты словно ЭТО рассек, и теперь осколок этого твоим вызовом мается. Если что испросишь, начнёт твою квартиру крушить до полнейшего разгардияжа.

- Видно, это чудище дивное - твой ангел-хранитель: он к тебе уже давно собирался. И что же дальше-то – ты да он… нос к н+осу, не нюхом, так рылом… Николай Васильевич и тот отдыхает на полный Гоголь-м+оголь…

- А что дальше. Что-то да будет… Не так ли, доходяга нездешний?

Чудище только вдохнуло и вдруг   сквозь меня в некие истоки вечной матрицы, задницы или просто земной затырки. Затем село грузно оно, и вновь повеяло холодом, не то что бы жутким, но крепко прохладным. Но при этом квартиры не выстудило, а стало ожидать от меня самого то ли действий, то ли поступков всяческих. Но я не то чтобы в нирвану нырнул, но ушел в полное недеяние… Точно, как дзен-буддист. И оно это почувствовало и оттого как-то неловко встало и вновь в стену зашло… Диван, конечно, так и не пришел в прежний порядок, но и, то еще хорошо, что так и остался для сна не шибко счастливого одинокого человека...

- Ой, ёй-ёй, как жалостливо, как печальненько… - это я вновь провалился в сон, реальностью опечаленный и вновь услыхал:

- Все мы здесь несчастливцы туевы. Оттого и к бездне идем. Может быть, ещё и сталинскую придорожную нам стоит запеть? Или вот эту концлагерную:

«Еврейские бригады, дырявые наряды…»

И ведь запоем же. Потому что при таких мужиках-красавах все бабы дуры!

Дура, дура, дура я - дура я проклятая.

У него четыре дуры, а я дура пятая!

Вдруг над толпою, уже проспектом Народного Счастья бредущей, возвысился один сонноглазый. Глаза его были в прострации, а сам он был словно из ваты…

- Я взываю, воистину к вам, к грядущей Бездне бредущих…. Мы пережили Гитлера, Сталина, Сухэ-батора и прочих к ним нагибателей – от аллигаторов до навигаторов во всяческие социальные кущи. Как говорят минёры, проверено, - жизни нет! Есть одна её жесточайшая имитация под хлыстами вечно необустроенного времени Чэ, дамы и господа – чрезвычайно мерзкого и гадкого времени, из которого нас и выгнали к бездне…

Оваций не последовало. Поклонники Сухэ-батора – и только те, мерно цокали языками… дескать, как что сказать…Коней на фронт слали, конскую сбрую давали, конской колбасой пятьдесят лет ополоумевшее славянство кормили. Так что чего уж там, каждому Улан-батору сой Сухэ-батор…

Стоявшие вязко замерли. Все они словно только вышли из собственных сновидений, откуда их тут же вогнали в тест-драйв колонны, бредущие к бездне.

- Бабы, бабоньки, уж не исход ли всё это? - вопрошала истероидная сомнамбула, по-рыбьи хватая воздух чуть остекленевшего мира. В этой вязкости было нечто особенное. Она, как бы не замечала, но перемалывала в себе в единое связующее всех участников как бы народной драмы.