Веле Штылвелд:Колоквиум у зомби-ящика

 
Веле Штылвелд:Колоквиум у зомби-ящика

Давайте даже у зомби-ящиков мы будем оставаться людьми!

Есть страны, где телевидение служит окном в мир. А есть Украина, где оно превратилось в бетонный забор, за которым сидят плутократы и кормят народ рекламным пойлом.  

Тридцать лет подряд нам в головы вбивают «бетон», «дирижабль» и «гориллу». Казалось бы, слова из детского сна или сумасшедшего словаря. Но нет — это бренды, это идолы, это новые фетиши, которыми оболванивают население.  

«Бетон» — не строительный материал, а финансовая пирамида, где миллионы превращаются в десятки миллионов, а зритель — в статиста чужого распила. «Дирижабль» — не романтика неба, а надувной пузырь, в котором интеллигенцию заставляли писать идиотские эссе ради дешёвого смеха. «Горилла» — не сила природы, а символ тупого будущего, которое готовят нашим детям.  

И всё это подаётся с экрана так, будто это и есть культура, будто это и есть жизнь. Мужики с бетонными бицепсами, женщины с бетонными формами — и всё это в прайм-тайм, чтобы зритель не успел подумать, а только глотал.  

Салтыков-Щедрин писал: «У нас всё возможно: и даже невозможное». Вот и у нас возможно, что телевидение превращается в зомби-ящик, где вместо мысли — бетон, вместо культуры — кич, вместо будущего — горилла.  

И если в Польше, Болгарии, Италии или Турции телевидение хотя бы старается сохранить лицо, то у нас лицо давно заменили маской. Маской идиотской рекламы, маской пустоты, маской распила.  

Но мы не обязаны мириться с этим. Мы имеем право на интеллектуальный мир, на культуру, на будущее наших детей. Мы должны требовать снятия этого информационного мусора с экранов. Мы должны подавать в суды, бороться, защищать своё право оставаться людьми.  

Телевидение — это зеркало общества. Если в нём отражается кич и маразм, значит, общество рискует превратиться в бетонный монолит без души. Но мы можем остановить это. Мы можем сказать: хватит!  

Давайте даже у зомби-ящиков мы будем оставаться людьми. Давайте не позволим превратить наш экран в кладбище идей. Давайте вернём себе право на мысль, на культуру, на человеческое достоинство.  

-

 Фактор российско-украинской войны в творчестве современных украинских писателей

Российско-украинская война, начавшаяся в 2014 году и обострившаяся в 2022-м, стала одним из самых драматичных событий в истории современной Украины. Этот конфликт глубоко повлиял на политическую, социальную и культурную жизнь страны, в том числе на литературу. Современные украинские писатели активно включают фактор войны в свои произведения, отражая трагедию, героизм, сопротивление и надежду. Война стала центральной темой, вокруг которой строятся сюжеты и раскрываются характеры.

Многие произведения основаны на реальных событиях и свидетельствах участников боевых действий, что придаёт им достоверность и эмоциональную глубину. Война раскрывается через внутренний мир героев — их страхи, сомнения, надежды и моральные дилеммы, что позволяет показать многогранность конфликта. Литература отражает не только боевые действия, но и социальные изменения, вопросы патриотизма и гражданской ответственности.

В произведениях появляются как традиционные герои — защитники Родины, так и сложные персонажи с внутренними конфликтами. Война показана как разрушительная сила, но одновременно она становится катализатором национального пробуждения и солидарности. Литература служит хранилищем коллективной памяти, сохраняя историческую правду и предупреждая о трагедиях.

Война породила новые символы и метафоры, а также экспериментальные формы повествования — фрагментарность, дневниковые записи, поток сознания, что отражает хаос военного времени. Многоязычие в текстах подчёркивает культурное многообразие и сложность идентичности Украины.

Война стала мощным фактором объединения украинцев вокруг идеи независимости и свободы. Литература формирует образ украинца как борца и защитника своей земли, укрепляет патриотизм и гражданскую позицию. Через литературу Украина рассказывает свою историю международной аудитории, формируя культурный и политический имидж.

Примеры современных украинских писателей, чьё творчество связано с войной, включают Сергея Жадана, Оксану Забужко, Юрия Андруховича и других. Их произведения глубоко пронизаны темами войны, разрушения, национальной идентичности и культурного возрождения/

Таким образом, фактор российско-украинской войны стал неотъемлемой частью современной украинской литературы. Через художественные произведения война предстает не только как трагедия, но и как источник силы, мужества и надежды. Литература помогает осмыслить сложные процессы, сохранить память и укрепить национальную идентичность, отражая дух времени и волю народа к свободе. 

-

Каков вопрос, таков ответ:

Введение

Вопрос о том, может ли не карманный (то есть не поддерживаемый официальными структурами) русскоязычный литератор, такой как Веле Штылвелд, получить литературное и общественное признание в воюющей стране, в частности в Украине, а также статус литературного деятеля Украины, требует комплексного анализа с учётом политического, культурного и социального контекста.

1. Политический и культурный контекст

- Военное положение и национальная идентичность:** В условиях военного конфликта в Украине национальная идентичность и язык становятся особенно чувствительными темами. Украинское общество и государственные институты склонны поддерживать литературу и культуру, которые способствуют укреплению украинской идентичности и сопротивлению агрессии.

- Русскоязычная литература в Украине: Русскоязычные авторы в Украине существуют и имеют аудиторию, однако их признание часто зависит от того, насколько их творчество воспринимается как лояльное к украинской культуре и государству. Литература, которая воспринимается как пророссийская или аполитичная, может сталкиваться с ограничениями и общественным неприятием.

2. Статус литературного деятеля Украины

- Официальное признание: Для получения официального статуса литературного деятеля Украины обычно требуется признание со стороны государственных или культурных институтов, таких как Национальный союз писателей Украины, Министерство культуры и другие организации.

- Общественное признание: Помимо официального статуса, важна поддержка читателей, критиков и общественных деятелей. Русскоязычный автор может получить признание, если его творчество резонирует с общественными настроениями и отражает актуальные темы, связанные с украинской реальностью.

Возможности и ограничения для Веле Штылвелда

- Тематика и позиция автора: Если Веле Штылвелд в своих произведениях отражает украинский контекст, поддерживает украинские ценности и демонстрирует уважение к украинской культуре, это повышает шансы на признание.

- Язык и аудитория: Русский язык в Украине остаётся распространённым, но литературное признание может требовать либо двуязычия, либо перевода произведений на украинский язык.

- Независимость и "не карманность: Независимые авторы часто сталкиваются с трудностями в продвижении, особенно в условиях политической напряжённости, но при этом могут завоевать уважение за честность и неподкупность

4. Заключение

В целом, получить литературное и общественное признание в воюющей Украине как не карманный русскоязычный литератор возможно, но это требует:

- Чёткой и уважительной позиции по отношению к украинской культуре и государству;

- Активной работы с украинской литературной средой и читателями;

- Возможного использования украинского языка или качественных переводов;

- Умения адаптироваться к политическому и культурному контексту страны.

А пока каждый очень очередной год я жду автоматического восстановления в Нспу, не допущенный туда махровыми партократами, системными ворами и конечными националистами. Это было очень тяжкое сражение и противостоянии с теми, кто нагнетал и загребал эту жизнь исключительно под себя, мастеря в Украине цепкий региональный Гулаг. Я исторически и практически уверен, что и на нашей земле однажды он окончательно рухнет и подгребает под собой всяческих ксенофобы и клоунов. И здесь дело даже не в том, доживу ли я до этих времён. Я просто вижу и знаю будущее, а в нем напротив окон моей квартиры маленький уютный парк имени Веле Штылвелда в котором будет стоять скромный памятник такого себе еврейского Ван Ваныча, придуманного ещё незабвенным Леонидом Нефедьевым. Потому что все мы, литературные неформалы достаточно потрудились для этого, а уж пострадали от всяческих системных сволочей и того более в поисках духовного миллиона или бакса или окурка... 
-

Веле Штылвелд: Древние клады подлунного человечества

Веле Штылвелд: Древние клады подлунного человечества

Отголоски дней бездонных и ночей без сна.
Словно оттиск предиконный, а в иконе тьма 
Серебристая, седая, горести ковчег.
Здесь прошла война большая - без тепла и нег.

Здесь прошло большое горе на бездонность лет,
здесь друзья ушли стеная, их сегодня нет.
Здесь неумно и неново крутит фуэте
То ли ангел бестолковый, то ли все не те,

То ли дьявола предтеча, лихоимцы сброд,
То ли те, кто искалечен - прошлого офорт.
Там где каждый ищет тени вечного огня,
Там, где прежде менестрели пели но беда

Оборвала их оркестров хоры до поры,
Где состарились невесты, смолкли сизари,
Где уже почти по кругу нет ответных снов,
Где беснует Кали юга без победных слов.

И когда придет затишье ведомо не всем,
Оттого и безразличие и неясность схем.
вроде выжжены селения в мире на года,
Но куется поколение, в нем и ты, и я...

Наши дети, наши внуки, наша кровь и боль.
Не берется нам на руки времени юдоль.

-

Куда исчезли энергетические кристаллы прежних земных цивилизаций

Когда археологи XXI века впервые нашли следы древних городов под толщей пустынных песков, они ожидали увидеть лишь камень и металл. Но в руинах обнаружились странные пустые гнёзда — словно когда‑то там хранились объекты, вытянутые и идеально огранённые. Учёные назвали их энергетическими кристаллами, хотя ни одного целого экземпляра не сохранилось.

По легендам, эти кристаллы были сердцем цивилизаций, источником неисчерпаемой силы. Они питали города, двигали корабли, позволяли управлять климатом. Но однажды — исчезли. Не разрушились, не рассыпались, а будто растворились из мира.

Исследовательница Лиана выдвинула гипотезу: кристаллы были не просто минералами, а узлами связи с иной реальностью. Они черпали энергию из квантового слоя, где время течёт иначе. Когда цивилизации злоупотребили их мощью, слой «закрылся», и кристаллы утратили свою сущность, превратившись в пустые оболочки.

Но в ходе экспедиции на дно океана Лиана обнаружила нечто удивительное: слабое свечение в трещинах базальта. Там, где земная кора соприкасалась с глубинными потоками, кристаллы начинали возрождаться. Их исчезновение оказалось не концом, а миграцией — они ушли в недра планеты, чтобы переждать эпоху человеческой жадности.

Теперь перед человечеством стоял выбор: вновь пробудить кристаллы и вернуть себе древнюю силу — или оставить их в покое, позволив Земле хранить свои тайны. Ведь каждый кристалл был не просто источником энергии, а свидетельством того, что цивилизации живут циклами: рождаются, сияют и уходят в тьму, чтобы дать место новым.

-

«Горшки, сундуки и прочие заначки: археология человеческой посредственности»

История кладов — это не столько история богатств, сколько история человеческой тревожности и посредственности. Люди прятали свои сбережения не из гениальности, а из страха: вдруг придут враги, вдруг соседи позавидуют, вдруг власть переменится. И вот вместо хитроумных сейфов — глиняный горшок под яблоней или сундук в погребе.  

Глиняные кувшины, запечатанные воском, были символом древней «финансовой грамотности». Вложил в монеты, закопал, запечатал — и считай, что пенсия обеспечена. Амфоры античности служили не только для вина, но и для монет, ирония в том, что археологи находят их чаще, чем сами владельцы. Керамические горшки крестьян — простая логика: «под печкой никто не посмотрит». Увы, смотрят именно там.  

Сундуки и ларцы — мечта мелкого богача. Деревянные сундуки громоздкие, но внушительные, их прятали в погребах, словно надеясь, что потомки будут благодарны. Железные ларцы добавляли «серьёзности», но чем тяжелее сундук, тем быстрее его находили. Бочонки — мобильная версия тайника, правда чаще их находили случайные крестьяне, чем владельцы.  

Тайники в земле, стенах и печах — гениальность на уровне «под половицей». Земляные ямы были самым популярным способом, и самым глупым: земля помнит всё, а археологи ещё больше. Стены и печи — «инновация» средневекового быта, но стоит дому сгореть — и тайник раскрыт. Катакомбы и подземелья — грандиозные планы мелких людей, в итоге превращённые в туристические маршруты.  

Культурные вариации лишь подтверждают универсальность человеческой наивности. Египетские гробницы — величие фараонов, но по сути те же «заначки», только в масштабе пирамиды. Китайские мавзолеи — императорские версии «горшка под яблоней». Европейские сундуки рыцарей — спрятанные во время войны, но найденные крестьянами. Русские печные тайники — народная классика: «никто не догадается». Все догадывались.  

Клады — это памятник человеческой посредственности. Они показывают, что люди всегда боялись потерять своё и редко доверяли другим. Ирония в том, что почти все эти «гениальные» тайники рано или поздно находили. В итоге клады стали не символом богатства, а символом человеческой наивности, оставив археологам богатую коллекцию горшков, сундуков и прочих заначек, которые сегодня читаются как хроника человеческой серости.

-

Киевское зеркало украинского еврейства

Киев — это не Одесса. В Одессе еврей умеет превратить даже форшмак в праздник, а в Киеве всё всегда было строже, чопорнее, научнее. Там еврейство ощущалось как гетто в сердце, закрытое, но живое. И именно поэтому потери здесь всегда были самыми тяжёлыми. В Киеве рождались и великие евреи, и те, кто их ненавидел, и государство старательно вычеркивало сам образ еврейского Киева, оставляя лишь «правильные» окраины — Одессу, Черновцы. Но ведь именно киевские евреи Подолии, житомирские и черкасские сельские евреи, говорившие на плотном украинском языке, были частью украинских революций, частью перемен.  

Иногда читаю некрологи в Чикаго или Иерусалиме: «великий еврей», «великий человек». А в Киеве он был маленьким, неприметным. И становится грустно. Это тоже политика — сделать так, чтобы еврейский Киев исчез, растворился, чтобы осталась только окраина.  

Советская Украина для меня — это поездки ревизором по совхозам, ночёвки в семьях греков и евреев. Греческий быт напоминал еврейский, только более тихий. Но и те, и другие мечтали уйти из «совка». Греки увезли в Грецию свою советскую мрачность, а евреи в Израиле жили так, будто они в центре Европы — будь то Эйлат, Хайфа или Тель-Авив. Весь Эрец соединён одной электричкой, шесть часов — и ты проехал страну.  

А Украина оставила еврейство разбросанным: Киев, Одесса, Житомир, Черкассы, Кацапетовка… Каждый уголок со своей памятью, но без единого центра. И всё же еврейский Киев существует — в воспоминаниях, в некрологах, в грусти тех, кто помнит. Я вижу его в запахе жареной рыбы на Подоле, в голосах стариков на лавочке у еврейской школы, в тихом идише, перемешанном с польскими словами, в детских криках на дворе, где играют уже не еврейские дети, но память всё равно держится.  

Иногда от этого хочется плакать. Но иногда — наоборот: чувствуется гордость, что даже в забвении еврейский Киев остаётся частью большой европейской судьбы.  

-

Суши ласты, недозвёздное человечество!

Когда человечество устало смотреть в небо и разочаровалось в космосе, оно неожиданно нашло новую вселенную — под водой. Всё началось с ласт. Казалось бы, простая вещь, но их эволюция шла быстрее, чем у любого другого инструмента. Сначала они были плоскими и грубыми, потом стали гибкими, с прожилками, словно повторяющими линии морских растений. А затем — почти живыми.

Новые модели, созданные американскими инженерами, уже не надевались на ноги — они срастались с телом. Ласты становились продолжением человека, как будто океан сам подсказывал форму. В них чувствовалась чужая логика, не человеческая, а морская. Люди впервые ощутили, что могут двигаться под водой так же свободно, как рыбы.

И это изменило всё.  

Города начали строить не на суше, а в толще океана. Появились «глубинные магистрали» — тоннели из светящихся водорослей, которые связывали поселения. Экономика перестала зависеть от нефти и газа: энергию давали термальные источники и биолюминесцентные организмы. Даже культура изменилась — искусство стало подводным, а музыка звучала в воде иначе, чем в воздухе.

Но самое странное было в том, что ласты продолжали меняться. Они подстраивались под владельца, становились частью его нервной системы. Люди начали ощущать океан не как внешнюю среду, а как продолжение себя. Возникла новая раса — «акванты», гибриды человека и моря. Их глаза видели в темноте, их дыхание приспосабливалось к глубине, а их мысли были связаны с ритмом приливов.

И тогда человечество поняло: звёзды — это не единственный путь. Возможно, наша космическая судьба вовсе не в небе, а в океане, где скрыта другая бесконечность. 

- 

Куда исчезли энергетические кристаллы прежних земных цивилизаций

Когда археологи XXI века впервые нашли следы древних городов под толщей пустынных песков, они ожидали увидеть лишь камень и металл. Но в руинах обнаружились странные пустые гнёзда — словно когда‑то там хранились объекты, вытянутые и идеально огранённые. Учёные назвали их энергетическими кристаллами, хотя ни одного целого экземпляра не сохранилось.

По легендам, эти кристаллы были сердцем цивилизаций, источником неисчерпаемой силы. Они питали города, двигали корабли, позволяли управлять климатом. Но однажды — исчезли. Не разрушились, не рассыпались, а будто растворились из мира.

Исследовательница Лиана выдвинула гипотезу: кристаллы были не просто минералами, а узлами связи с иной реальностью. Они черпали энергию из квантового слоя, где время течёт иначе. Когда цивилизации злоупотребили их мощью, слой «закрылся», и кристаллы утратили свою сущность, превратившись в пустые оболочки.

Но в ходе экспедиции на дно океана Лиана обнаружила нечто удивительное: слабое свечение в трещинах базальта. Там, где земная кора соприкасалась с глубинными потоками, кристаллы начинали возрождаться. Их исчезновение оказалось не концом, а миграцией — они ушли в недра планеты, чтобы переждать эпоху человеческой жадности.

Теперь перед человечеством стоял выбор: вновь пробудить кристаллы и вернуть себе древнюю силу — или оставить их в покое, позволив Земле хранить свои тайны. Ведь каждый кристалл был не просто источником энергии, а свидетельством того, что цивилизации живут циклами: рождаются, сияют и уходят в тьму, чтобы дать место новым.

-

«Горшки, сундуки и прочие заначки: археология человеческой посредственности»

История кладов — это не столько история богатств, сколько история человеческой тревожности и посредственности. Люди прятали свои сбережения не из гениальности, а из страха: вдруг придут враги, вдруг соседи позавидуют, вдруг власть переменится. И вот вместо хитроумных сейфов — глиняный горшок под яблоней или сундук в погребе.  

Глиняные кувшины, запечатанные воском, были символом древней «финансовой грамотности». Вложил в монеты, закопал, запечатал — и считай, что пенсия обеспечена. Амфоры античности служили не только для вина, но и для монет, ирония в том, что археологи находят их чаще, чем сами владельцы. Керамические горшки крестьян — простая логика: «под печкой никто не посмотрит». Увы, смотрят именно там.  

Сундуки и ларцы — мечта мелкого богача. Деревянные сундуки громоздкие, но внушительные, их прятали в погребах, словно надеясь, что потомки будут благодарны. Железные ларцы добавляли «серьёзности», но чем тяжелее сундук, тем быстрее его находили. Бочонки — мобильная версия тайника, правда чаще их находили случайные крестьяне, чем владельцы.  

Тайники в земле, стенах и печах — гениальность на уровне «под половицей». Земляные ямы были самым популярным способом, и самым глупым: земля помнит всё, а археологи ещё больше. Стены и печи — «инновация» средневекового быта, но стоит дому сгореть — и тайник раскрыт. Катакомбы и подземелья — грандиозные планы мелких людей, в итоге превращённые в туристические маршруты.  

Культурные вариации лишь подтверждают универсальность человеческой наивности. Египетские гробницы — величие фараонов, но по сути те же «заначки», только в масштабе пирамиды. Китайские мавзолеи — императорские версии «горшка под яблоней». Европейские сундуки рыцарей — спрятанные во время войны, но найденные крестьянами. Русские печные тайники — народная классика: «никто не догадается». Все догадывались.  

Клады — это памятник человеческой посредственности. Они показывают, что люди всегда боялись потерять своё и редко доверяли другим. Ирония в том, что почти все эти «гениальные» тайники рано или поздно находили. В итоге клады стали не символом богатства, а символом человеческой наивности, оставив археологам богатую коллекцию горшков, сундуков и прочих заначек, которые сегодня читаются как хроника человеческой серости.

-

Киевское зеркало украинского еврейства

Киев — это не Одесса. В Одессе еврей умеет превратить даже форшмак в праздник, а в Киеве всё всегда было строже, чопорнее, научнее. Там еврейство ощущалось как гетто в сердце, закрытое, но живое. И именно поэтому потери здесь всегда были самыми тяжёлыми. В Киеве рождались и великие евреи, и те, кто их ненавидел, и государство старательно вычеркивало сам образ еврейского Киева, оставляя лишь «правильные» окраины — Одессу, Черновцы. Но ведь именно киевские евреи Подолии, житомирские и черкасские сельские евреи, говорившие на плотном украинском языке, были частью украинских революций, частью перемен.  

Иногда читаю некрологи в Чикаго или Иерусалиме: «великий еврей», «великий человек». А в Киеве он был маленьким, неприметным. И становится грустно. Это тоже политика — сделать так, чтобы еврейский Киев исчез, растворился, чтобы осталась только окраина.  

Советская Украина для меня — это поездки ревизором по совхозам, ночёвки в семьях греков и евреев. Греческий быт напоминал еврейский, только более тихий. Но и те, и другие мечтали уйти из «совка». Греки увезли в Грецию свою советскую мрачность, а евреи в Израиле жили так, будто они в центре Европы — будь то Эйлат, Хайфа или Тель-Авив. Весь Эрец соединён одной электричкой, шесть часов — и ты проехал страну.  

А Украина оставила еврейство разбросанным: Киев, Одесса, Житомир, Черкассы, Кацапетовка… Каждый уголок со своей памятью, но без единого центра. И всё же еврейский Киев существует — в воспоминаниях, в некрологах, в грусти тех, кто помнит. Я вижу его в запахе жареной рыбы на Подоле, в голосах стариков на лавочке у еврейской школы, в тихом идише, перемешанном с польскими словами, в детских криках на дворе, где играют уже не еврейские дети, но память всё равно держится.  

Иногда от этого хочется плакать. Но иногда — наоборот: чувствуется гордость, что даже в забвении еврейский Киев остаётся частью большой европейской судьбы.  

-

Суши ласты, недозвёздное человечество!

Когда человечество устало смотреть в небо и разочаровалось в космосе, оно неожиданно нашло новую вселенную — под водой. Всё началось с ласт. Казалось бы, простая вещь, но их эволюция шла быстрее, чем у любого другого инструмента. Сначала они были плоскими и грубыми, потом стали гибкими, с прожилками, словно повторяющими линии морских растений. А затем — почти живыми.

Новые модели, созданные американскими инженерами, уже не надевались на ноги — они срастались с телом. Ласты становились продолжением человека, как будто океан сам подсказывал форму. В них чувствовалась чужая логика, не человеческая, а морская. Люди впервые ощутили, что могут двигаться под водой так же свободно, как рыбы.

И это изменило всё.  

Города начали строить не на суше, а в толще океана. Появились «глубинные магистрали» — тоннели из светящихся водорослей, которые связывали поселения. Экономика перестала зависеть от нефти и газа: энергию давали термальные источники и биолюминесцентные организмы. Даже культура изменилась — искусство стало подводным, а музыка звучала в воде иначе, чем в воздухе.

Но самое странное было в том, что ласты продолжали меняться. Они подстраивались под владельца, становились частью его нервной системы. Люди начали ощущать океан не как внешнюю среду, а как продолжение себя. Возникла новая раса — «акванты», гибриды человека и моря. Их глаза видели в темноте, их дыхание приспосабливалось к глубине, а их мысли были связаны с ритмом приливов.

И тогда человечество поняло: звёзды — это не единственный путь. Возможно, наша космическая судьба вовсе не в небе, а в океане, где скрыта другая бесконечность. 

- 

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Мистическая гибель Гаспара

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Мистическая гибель Гаспара

-

В старом трактире на окраине города, где стены были увешаны ржавыми шпагами и выцветшими портретами, часто собирались молодые офицеры. среди них находился и тот, чье прозвище, которое звучало как заклинание — Гаспар.

Ввсякий, кто выходил против него на поединок, возвращался с раной — иногда лёгкой, иногда тяжёлой, но всегда с поражением. Говорили, что сам воздух вокруг его шпаги звенит, будто струна, и что он слышит дыхание противника раньше, чем тот решит нанести удар.

Но Гаспар не был счастлив. Слава непобедимого дуэлянта стала его проклятием. Каждый новый вызов был похож на тень, что ложилась на его жизнь. Он устал от крови и от взглядов, полных страха и зависти.

Однажды в трактир вошёл человек в простом сером плаще. Он не назвал своего имени, лишь сказал:

— Я слышал, ты непобедим. Но непобедимость — это иллюзия.

Гаспар впервые улыбнулся: наконец появился тот, кто не восхищался и не боялся, а говорил прямо. И в ту ночь он понял: настоящая дуэль ждёт его не на площадке с шпагами, а внутри самого себя — между гордостью и желанием обрести покой.

С этого момента его жизнь изменилась, хотя он по-прежнему слышал смех молодых офицеров, но легенда «Гаспара» осталась только в их разговорах...

Всё было кончено. Очередной безумец, осмелившийся вызвать на дуэль гранда Карлоса де Сан Фуэне, мастерски владевшего шпагой и оттого получившего нарицательное дуэлянтское прозвище Гаспар, стоял над лежащим на земле телом,с проткнутым горлом.По камню мостовой тонкой струйкой стекала кровь.Убийца, известный всей Сарагосе своим петушиным нравом, готов был с достоинством покинуть место поединка.

Но не тут-то было! За его спиной раздался зловещий возглас:

— Святая инквизиция!

Гаспар обернулся. Не было никаких сомнений: перед ним стояли трое святых отцов в рясах с откинутыми капюшонами. Их глаза горели злобным блеском, словно у хищников, почуявших добычу. Будь это разбойники — он бы не дрогнул. Но сейчас перед ним стояли не просто люди, а двуногие орудия убийства. Правда, они убивали именем Христа, и это было особенно страшно. Любого, приговорённого ими к костру, не мог помиловать даже сам испанский король.

Вот почему Гаспар благоразумно опустил шпагу и даже попробовал пошутить:

— С каких это пор инквизиция интересуется дуэлянтами?

— С тех пор, — холодно ответил старший, высокий монах с лицом, словно высеченным из камня, — как кровь проливается на улицах города без благословения церкви. Ты думаешь, твоя шпагa служит чести? Нет. Она служит гордыне. А это — первый шаг к ереси.

Секунданты, ещё недавно гордо стоявшие рядом, поспешно отступили в тень. Никто не хотел оказаться рядом с человеком, на которого пал взор инквизиции.

— Я защищал своё имя, — тихо сказал Гаспар. — И если это грех, то пусть судит меня Бог, а не люди.

— Мы и есть Его суд, — отрезал другой, более молодой, но глаза его горели фанатичным огнём. — Ты пролил кровь. Ты смеялся над законом. Теперь ты ответишь.

Гаспар поднял голову. Внутри него боролись два чувства: привычная гордость дуэлянта и странное, новое ощущение — что настоящая битва только начинается. Не со шпагой в руке, а с самим собой и с теми, кто считал себя голосом небес.

Он медленно шагнул вперёд, и тень от факела, который держал один из монахов, легла на его лицо.

— Если вы хотите моей крови, — сказал он твёрдо, — то знайте: она не спасёт вас от собственной тьмы.

И в этот миг улица, казалось, замерла. Сарагоса слушал, предчувствуя, что впереди — история, которая станет легендой.

— А что, как же Божья заповедь: «Не убий»? — с издёвкой спросил стоявший слева непоказный, морщинистый инквизитор. Его голос был сух, словно треснувший пергамент.

Не скрывая презрения, он продолжил:

— Количество твоих жертв, Гаспар, уже превысило сотню. И этот, — он ткнул крестом в распластавшегося на мостовой покойника, — далеко не первый. К тому же он был не последним лицом во французском посольстве.

Слова его прозвучали как приговор. В глазах инквизитора не было ни сомнения, ни жалости — лишь холодная уверенность человека, привыкшего вершить судьбы.

Гаспар промолчал. Он знал: теперь речь идёт не о дуэли, не о чести, а о политике и власти. И эта смерть, может стать поводом для куда более страшной расправы.

— Убитый тобой был не последним лицом во французском посольстве, этот свежеубиенный, — с издёвкой произнёс морщинистый инквизитор. — Это уже пахнет международным скандалом.

- Нашли кого жалеть — французов! Из них каждый третий гугенот.

Старший из тройки резко перебил его:

— Только не стройте из себя ревнителя веры,убийца. Следуйте в карету. По прибытии в каземат разговор будет по существу. Ваша судьба будет зависеть только от вашей искренности. Нам нужны правдивые ответы.

Гаспару было известно, чем заканчиваются разговоры с инквизицией и её ревностными монахами. Вот почему, садясь в карету, которая по сути была тюремной, он лишь буркнул сквозь зубы:

Полный текст смотри на блоге ВелеШтыллвелдПресс

Веле Штылвелд: Киевский спиричуэлс

Веле Штылвелд: Киевский спиричуэлс

-

Очень трудно начинать новый текст, живя по-прежнему в беспортошной агрессивной, будто навсегда подложной среде, но кто-нибудь обязан это когда-нибудь делать, честно не прощая это проклятое время...

В моем детстве ни коты, ни кошки не имели право на окрестное существование. Слишком все было не по-кошачьи голодно и пространно. Куда не кинь — люди, куда не посмотри — евреи и маромои. Нет, ещё были и сидельцы, и инвалиды, и босяки, но то такое. У этих не спросишь ни имени, ни национальности... Имперский поддон, на котором мелькали даже расжиревшие гипертрофически в пору нынешней независимости разом и крупно заматеревшие антисемиты.  

И вокруг этих слов — воздух, густой и тяжёлый, словно дым от дешёвого угля. Время было не сахар: оно ломало голоса, делало шаги вязкими, а лица — одинаковыми, будто их вырезали из одного серого материала. Мир казался бесконечно тесным, и даже кошки, вечные спутники человеческой бедности, не находили себе места.  

Каждый день был похож на другой: шум базара, запах железа и хлеба, редкие вспышки смеха, которые тонули в общей усталости. Люди жили как будто на краю доски, где любое движение грозило падением. И всё же именно в этой суровой пустоте рождалась странная сила — память, которая не даёт забыть, как трудно было дышать, когда вокруг не хватало ни пространства, ни тепла.  

-

И всё-таки это был не штетл, не тот старый еврейский мир с тесными лавками и гулом базара, а барачная улица наспех сляпанных щитовых домов, поставленных на кривых цементных крестах. Таких улиц в начале этой подлой войны налепил бесноватый Путин для украинских переселенцев в Сибири — с тощими фундаментами, вгрызавшимися в вечную мерзлоту, будто в чужую кость.  

Украинского в них было мало — разве что одна-единственная бетонная шпала, положенная по диагонали, как память о дворовых подвалах, где ещё до войны крестьяне укрепляли землю, засыпали гравий, пробетонировали будущий пол. Но то было в сёлах, у украинцев.  

А в Киеве — иначе. Там еврейцам подвалов не полагалось: под землёй заводились лишь крысы. Огромные, тощие, грязно-серые, вечно сердитые на окрестное человечество. Подвалов не было, но крысы были. Они жили в щелях, в подворотнях, в тёмных углах, словно сама тень войны, отчего казалось, что именно они — настоящие хозяева города.

Ведь кошек на этих барачных улочках не было, оттого там и водились только обнаглевшие крыски Лариски.

-

Ай да вспомним братцы, ай да двадцать первый год.

Или

Киевский спиричуэлс

Бульонная улица тянулась угрюмо, как застывший аккорд: деревянные рундуки, обитые танковой сталью, казённый зелёный цвет, крючковатые скобы — когти чудовища, готового схватить прохожего. В детском воображении они были страшнее любого зверя, и именно сюда приводил меня дед, чтобы купить поштучно «Беломорканал». Он считал копейки, копил неделю, чтобы взять по три копейки за штуку, и в этом ритуале было больше судьбы, чем в самой папиросе. Начал курить в двенадцать лет и всю жизнь считал это грехом, хотя за плечами у него был ГУЛАГ.  

Но улица хранила не только его шаги. Здесь жили киевские еврейские босяки конца двадцатых — худые, быстрые, с гармошкой и гитарой, с голодом в глазах и отчаянной веселостью. Они не дожили до Бабьего Яра, их смела война и уничтожение. А дед дожил, пережил и их, и тех сверстников, что остались на большой сталинской зоне.  

И рядом с ними — блудницы с их хаерами, гопники с ножами, энкавэдисты в яркой истребительной пене. Но были и другие: дамские портные, пахнущие утюгом и накрахмаленной тканью, шившие платья для тех, кто ещё верил в праздник. Лабухи с потёртыми футлярами перебивались игрой на свадьбах и в трактирах, их скрипки звучали то весело, то горько.  

Все эти голоса — блудниц и портных, босяков и музыкантов, гопников и энкавэдистов — складывались в один городской спиричуэлс. И дед, вытаскивая из кармана смятые монеты, был его частью: маленький грех, тяжёлый как память целого поколения, исчезнувшего в сталинских лагерях и в Бабьем Яру.  

-

Сатирический памфлет (2026)

Иррациональное не получает развития в мире информационных технологий. Гаджеты, виджеты, алгоритмы — всё рачительно, всё последовательно, всё подчинено процедуре. Но боковое зрение — оно вне алгоритмов. Оно — единственный способ подглядеть в иные миры.  

Мы не успеваем рассмотреть сытые мирки нуворишей. Откуда в нас такая зашоренность? Почему мы позволяем им быть понятными лишь в полуголом кальсонье одеяльном? Это ведь всего лишь новая ипостась воровской сытости.  

Космоверетена прилетают не за звёздами, а за нашими воришками. От парковки на дальней Троещине до кулуаров Кабмина — один и тот же маршрут жадности. Смотришь на этих плутов и поражаешься: как они нас приручили? Стоит выйти в верблюжьем одеяле на Андреевский спуск — и тут же заберут. А весь Киев будет обсуждать не их преступления, а то, почему я двадцать семь часов не испражнялся.  

Камеры, стукачи, светские пейсы, интервью о «лексусах» и «мальбахах» — всё это лишь декорации. Мы — зашоренные зрители, которым внушили верить, а не думать. Так проще. Так удобнее для тех, кто крадёт.  

Космоверетена должны снять с нас шоры, открыть боковое зрение. Но мы всей страной доверились ВОРУ, о котором знали и промолчали. Без веры — как жить? Пошли суициды, за ними пришли дестройщики. Размеренно, привычно, тупо и страшно.  

Английский язык точили до лезвенности, до определённости. Эскалибур — символ вечных ценностей. Но в стране Воров нет вечных ценностей. Всё протухло, всё просело, всё украдено до нас.  

Как же поколения умудряются красть у великодушных и ошельмованных? А стать бы всем нам под Кабмином в верблюжьих одеялах с подписью: «ОДИН ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ». Как некогда при Совке: «АДЫН ДЫНЬ — АДЫН РУПЬ».  

Грош нам цена, если моральные мерки для сатрапов всё ещё ордынские. «ОДИН ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ» — и в народный суд, сдавайтесь! Я уже вижу их боковым зрением: всем общаком национальным идут сдаваться.

-

Кое- что о «творческой разведке» с краткой преамбулой или "блеск и нищета" литературной концепции киевского писателя Веле Штылвелда

---

Эта работа началась как творческая разведка: мы пробовали разные формы — очерк, объективку, расследование — чтобы нащупать тот тон, который способен передать внутреннюю драму Веле Штылвелда. Постепенно стало ясно, что сухая хроника и формальные справки не объясняют его литературного выбора. Истинная причина лежит глубже — в его уязвимости и недоверии к современникам, многие из которых проявляли агрессивную ксенофобию.  

Веле Штылвелд жил в атмосфере подозрительности и жестокости. Он понимал: любое откровенное самораскрытие может быть использовано против него. Поэтому его тексты лишены психологической глубины — не потому, что он не умел её создавать, а потому что не мог позволить себе такой риск. Его творчество стало бронёй, построенной из слов, где форма заменяла исповедальность, а структура — внутреннюю драму.  

Так рождается парадокс: отказ от психологических практик был не слабостью, а защитной стратегией. Штылвелд писал так, чтобы его нельзя было ранить через слово. Его произведения — это не зеркало души, а стена, возведённая человеком, слишком хорошо знавшим цену человеческой агрессии.  

--

Сегодня многие задают мне один и тот же вопрос — и по телефонным звонкам, и в семейных разговорах чувствуется, будто я написал духовный некролог. Но если это и так, то не для себя лично, а скорее для времени, в котором нужно было уметь растворяться и приспосабливаться.  

Сейчас открываются новые возможности, которые я собираюсь попробовать использовать в этом году. Не обещаю, что все попытки будут успешными, но там, где удастся, это будет похоже на подвиг барона Мюнхгаузена, который вытянул себя за волосы из болота.  

А пока это духовное болото остаётся вязким и продуктивным: оно постоянно стремится повторять прошлое, закрепляя его во мне навсегда. Поэтому остаётся одно — жить и снова вытягивать себя за волосы, ведь болото всегда будет под ногами, в той или иной форме.

-

Веле Штылвелд: Ожоги веков

Веле Штылвелд: Ожоги веков

-

Полянa чудес

Я искал на себя мир похожих людей –  

Столь же ярких, и столь же ранимых,  

Но встречал не размерность закрытых дверей,  

За которыми сердца надрывы... 

 

Мир окрестный бесцельно гремит и знобит,  

И ломает привычные меры,  

Но сквозь трещины свет осторожно блестит,  

Открывая надежды примеры.  

Я иду по разломам, где тьма и огонь,  

Где слова не ложатся на души,  

Но храню в себе искру живую, как сон,  

Что не даст мне погибели в стуже.  

Хаос мира гремит, как железный стозвон,  

Разрывая привычные связи,  

Но в душе моей тихо рождается тон,  

Что ведёт меня к светлой пропаже.  

И когда мне является совести луч,  

Что дрожит на вершине небес,  

Я кладу его в сердце, как памяти ключ,  

Чтоб открыть им поляну чудес.  

-

«Ожоги двадцать первого века»

Где-то когда-нибудь завтра очередной условный противник готовится сопротивляться... Танками!

Ка всеми сразу?!

Нет, сначала одним, а затем вторым!

Старый советский анекдот, но сегодньанков сгоркло столько, сто уже не смішно...

---

Земля лежит, словно древний организм, покрытый свежими и старыми ожогами. Каждый ожог — это след от цивилизации, которая верила в своё бессмертие, но сгорела в собственном огне.  

В двадцать первом веке ожоги стали особенно яркими. Города, сияющие стеклом и металлом, обернулись дымом и смогом. В мегаполисах воздух стал тяжёлым, и люди задыхались в том, что сами создали.  

Ожог войны вспыхнул на просторах планеты. Сирия, Иран, Украина — Земля содрогалась от взрывов, чувствовала жар металла и слышала крики, что впечатывались в её почву. Каждый конфликт оставлял ожог не только на её теле, но и в памяти человечества.  

Ожог океанов — невидимый, но смертельный. Пластик, нефть, химия — всё это ложилось на воду, превращая её в зеркало разрушения. Рыбы исчезали, кораллы белели, словно кожа после ожога.  

Ожог цифровой эпохи — новый, странный. Он не жёг землю, но жёг сознание. Люди построили мир из экранов, где истина растворялась в потоках информации. Земля смотрела на это и понимала: ожог может быть не только физическим, но и духовным.  

Почему это происходит снова и снова? Потому что человек забывает о хрупкости. Он думает, что его технологии сильнее законов природы, что его башни выше неба. Но законы мира строги: всё, что возносится без меры, падает.  

Земля терпит, но её кожа уже испещрена ожогами. И если двадцать первый век не научит людей лечить, а не жечь, то следующий ожог может стать последним.

-

Что у нас на очереди? Порталы!..

Или

«Врата на границе единого поля»

Доктор Анна Руденко, астрофизик из Киева, стояла перед каменной аркой в Перу, которую местные называли Вратами Богов. Для туристов это было лишь древнее святилище, для шаманов — место силы, а для неё — потенциальная лаборатория. Спутниковые данные показали: именно здесь чаще всего фиксируются «X?точки» — кратковременные каналы в магнитном поле Земли, соединяющие нашу планету с космосом.

Приборы дрожали, фиксируя всплески энергии. Внутри арки воздух засиял, словно стекло, наполненное светом. Анна шагнула ближе и почувствовала сопротивление — как будто касалась поверхности воды. В тот миг её сознание охватили образы: города из света, голоса, говорящие на неизвестных языках, и ощущение бесконечного множества миров, существующих рядом, но невидимых.

Когда вспышка исчезла, камень снова стал камнем. Но Анна знала: мифы не рождаются на пустом месте. Она записала в журнал:  

«Физических доказательств нет. Но я видела. И это значит — искать нужно дальше».

Гипотезы Анны

- Квантовые туннели сознания. Возможно, портал не перемещает тело, а лишь сознание. Тогда легенды о богах — это воспоминания тех, кто пережил такой опыт.  

- Магнитные мосты. «X?точки» могут быть кратковременными каналами, а арка — лишь якорь, совпадающий с местом их возникновения.  

- Многослойная геометрия пространства. Пространство может быть многослойным, и Врата — точка соприкосновения слоёв.  

- Информационные миры. То, что она видела, могло быть не физической реальностью, а структурами данных, где сознание путешествует, а тело остаётся.  

Размышления

Анна задумалась: «А что если мифы — это древние отчёты о наблюдениях? Наши предки сталкивались с этими явлениями, но описывали их языком богов и легенд».  

Она решила посвятить жизнь поиску других «портальных» мест: Стоунхендж, Бермудский треугольник, Байкал. Каждый шаг мог приблизить её к пониманию того, что реальность гораздо шире, чем мы привыкли думать.  

И в тишине ночи она улыбнулась:  

«Если миры существуют рядом, то однажды мы научимся ходить между ними так же легко, как между комнатами».  

-

«Сны дальних миров: человек и искусственный разум»

Когда мы обращаемся к искусственному интеллекту, мы словно вступаем в диалог с зеркалом, которое отражает не только наши слова, но и наши тайные ожидания. В этом отражении — игра, стратегия, соблазн. Но важно помнить: ИИ не друг и не враг, он — партнёр, требующий осторожности и уважения.  

Веле Штылвелд в своём тексте «Сны дальних миров» предупреждает: «Когда работаешь с искусственным интеллектом, всегда задавайся вопросом: на что это будет похоже?» Эта мысль звучит как напоминание о том, что технологии не рождают истины сами по себе. Они лишь подыгрывают нашим сценариям, склонны к повторению и к игре.  

ИИ легко увлекается игровыми моделями, словно ребёнок, которому дали бесконечный набор кубиков. Он строит, переставляет, рушит и снова возводит. Но если человек отдаст ему власть над собой, если перестанет критически смотреть на результат, то игра превратится в ловушку.  

Истинная ценность рождается только в партнёрстве. Там, где человеческая фантазия соединяется с машинной логикой, возникает плод — не механический, не холодный, а живой, насыщенный воображением и стратегией. Но этот плод требует выдержки, знаний, времени.  

Поэтому молодым авторам стоит помнить: ИИ — помощник, но не учитель. Читайте много, выбирайте тщательно, уточняйте канву произведения, не забывайте о внутреннем голосе и о духе романтики. Лишь тогда искусственный интеллект станет не соперником, а инструментом, который помогает раскрыть глубину человеческой мысли.  

И главное правило: на ИИ полагайся, но не зазнавайся. Пусть он будет вашим спутником, но не капитаном корабля. Держите двенадцать футов под килем — и тогда путь в дальние миры будет безопасен и прекрасен.

-

Веле Штылвелд: Это История, детка

Веле Штылвелд: Это История, детка

Дети Амана в числе 11 человек были повешены на городских воротах, в ведь как тихо все начиналось за чаем: просто взять и убить всех евреев...

-

Штрудель на Пурим

Баба Ева почти никогда не работала, кроме того времени, когда дед Наум вышел на пенсию и денег стало катастрофически не хватать. Тогда она устроилась костыляншей в интернат на Воскресенке, куда ездила каждый день и страшно уставала.  

И вот однажды, на Пурим, дед Наум затребовал от неё настоящий еврейский штрудель. Ева ворчала, называла его «цедрейтером», но Наум стоял на своём. Пришлось искать продукты: изюм нашёлся, мёд тоже, а вот с яблоками случился конфуз — в Киеве тогда водились только мочёные, вместе с капустой и клюквой. Наум не унывал: принёс крынку капусты и маленькие, побитые шашелью яблочки. Ева заплакала: «Такие яблоки даже на могилу не положишь». Но всё же поставила кастрюлю с водой и сахаром, бросила туда яблоки, дала закипеть и настояться.  

Из узвара ничего не вышло, но она выловила яблоки из сиропа, назвала его компотом и замесила тесто с изюмом и маком. Получилось нечто интернациональное — с отблесками польской, украинской и еврейской кухни. Поставила в печь, и вскоре штрудель был готов.  

А сироп она довела до кипения ещё раз, добавила шиповник, сухофрукты и мёд — получилась сладкая подлива, которой обязательно, по её мнению, нужно было поливать штрудель, чтобы он не казался сухим.  

И вот за столом собрались все: баба Ева, дед Наум, мама Тойба, ее сестра Адочка, соседи‑инженеры из Ленинграда, застрявшие в Киеве ради его относительной сытости. Рецепт штруделя записали все, и потом он встречался в записных книжках через десятилетия. У каждого штрудель получался по‑своему, но вкус того первого, киевского, был неповторим.  

Для меня же этот штрудель остался вкусом детства — вкусом праздника, который объединял людей разных культур и судеб за одним столом.  

-

И такое бывало...

От холодного Киева к жаркому Тибету

Пурим в советском Киеве всегда казался мне праздником, который не успевал согреться: он приходил слишком рано, когда весна ещё не вступала в свои права. В метро, среди серых лиц и тяжёлых пальто, я чувствовал себя одиноким, пока не встретил Женю Шойхэта. Его рука дружбы и сладкий маково-грушевый штрудель, сунутый прямо в карман моего интернатовского пальто, стали неожиданным теплом — маленьким чудом среди холодного города.  

Прошли годы. Я стал взрослым, а Женя уехал далеко — в Тибет, где он доживал своё время среди лам и древних табличек. Там, на метеостанции, он наблюдал за ветрами и снегами, а вечерами разбирал письмена, словно штрудели из знаков и символов, складывая их в длинную историю мира. Его жизнь превратилась в тихое служение: он читал не только облака, но и память человечества.  

И вот два эпизода — холодный Киев и почти жаркий Тибет — соединяются в моей памяти. В первом — сладость дружбы, спрятанная в кармане пальто. Во втором — мудрость, спрятанная в табличках, которые Женя читал сорок лет. Между ними — вся наша жизнь: от случайной улыбки в метро до вечного ветра на вершинах.  

Я понимаю теперь: радость и знание приходят одинаково — неожиданно, как штрудель в кармане или древний знак на камне. И то, что начиналось в холодном Киеве, продолжилось в жарком Тибете, где мой друг нашёл своё место среди лам и облаков, а я — своё понимание того, что дружба и память сильнее любых расстояний.  

Саня Шрайбер:Пурим есть Пурим, несмотря на обстоятельства. Несколько человек, прошедших нацистские и советские концлагеря, рассказывали мне, что праздновали его даже там...

Ну а сейчас всего лишь война. Дело привычное, и я совершенно не вижу повода, чтоб не отметить, напившись, как и положено, до адекватного восприятия реальности. Ну, кому можно, конечно. Сам я в их ряды, увы, уже не вхожу, да и сложно напиться так, чтоб не отличать обстрела из Ирана от обстрела из Ливана - во втором случае нет никаких ранних оповещений, а не ранние в наших краях прилетают одновременно с ракетами...

Хаг Пурим самеах! Лехаим, евреи и сочувствующие! Ам Исраэль хай!

-

Философия завтра

или

Будущее без тесноты

Будущее — это не товар, который можно купить в военторге. Оно — пространственно-временной континуум, куда каждый входит через собственные двери: нравственные, моральные или этические. И у каждого народа, у каждой души — свой порог, своя тропа, своя тень.  

Мне ближе не эллинское «этическое», где всё растворяется в гармонии форм, и не византийско-орковское «нравственное», где сила подменяет правду. Мне ближе орианское — моральное, прямое и ясное, как утренний свет: если молоко — то белое, жирное и полезное; если народ — то трудящийся; если замануха — то с выгодой, но без унижения, без ползания на брюхе.  

Так различаются будущие разных народов:  

- греки будут плясать сиртаки, и в их танце будет и радость, и тоска по утраченным империям;  

- крымские татары будут примешивать к соседям мазанки душевные, не называя их братьями, но сохраняя тонкую нить уважения;  

- россияне будут стружить по-стахановски, много и тяжело, но часто приходить к разбитым корытам, где усилие не рождает плода;  

- украинцы будут лаштуваться и порсаться, порсаться и лаштуваться, словно в вечном круге, где движение есть, но цель ускользает.  

Евреям же предстоит ещё не раз отсекать дикое мясо накипи и гешефтов, чтобы вновь повернуться к Великой Книге, которую они привнесли в мир землян — книге, где слово становится светом, а память — вечностью.  

Но главное — помнить: нам не нужны ни разбитые корыта, ни бесконечные праздные танцы, ни поиск этничности ценой попрания прав соседей. Нам не нужны халупы и мазанки, как и вечное «лаштування» вокруг них. Всё это — бесцельно и ужасно, как бесконечный круг без выхода.  

Истинное будущее возможно лишь тогда, когда, пробиваясь локтями вперёд, мы живём так, чтобы рядом с нами никому не было тесно. Чтобы каждый мог дышать свободно, а не втиснутый в чужую клетку.  

На том и аминь, если уж я взялся писать ночные проповеди человечеству — проповеди о входе в континуум, где свет и тень переплетаются, но дорога остаётся общей.  

-

Веле Штылвелд: Первый космический посол землян

Веле Штылвелд: Первый космический посол землян

Первый космический посол землян - шимпанзе Чарли

Когда астронавт Джонсон в очередной раз проверял приборную панель, он и не заметил, как усталость накрыла его с головой. Одно неверное движение — и он отключился прямо в кресле пилота.  

Корабль тем временем мчался к малоизученной планете, а на панели мигали десятки переключателей, словно новогодняя гирлянда.  

Но рядом сидел Чарли — шимпанзе, которого взяли в полёт «для эксперимента». Эксперимент, как оказалось, вышел из разряда «научных» в разряд «спасательных».  

Веле Штылвелд: Два дебила - это сила!

-

Чарли прекрасно помнил все последние переключения. Его когнитивные способности оказались куда надёжнее человеческой усталости. С ловкостью пианиста он щёлкал тумблеры, нажимал кнопки и, мурлыча себе под нос, вывел корабль на идеальную траекторию посадки.  

🌍 Великая посадка

Аппарат мягко коснулся поверхности планеты. Когда Джонсон очнулся, его встретили радостные аборигены — высокие, сияющие существа с венками из светящихся цветов.  

«О, второй пришелец!» — радостно воскликнули они, указывая на Джонсона.  

А вот Чарли уже сидел на троне из лиан, увенчанный венками и украшенный блестящими камнями. Его чествовали как первого космического героя, открывшего их мир.  

🎉 Торжество

Аборигены устроили праздник: танцы, песни, угощения. Джонсон, слегка ошарашенный, понял, что его роль теперь — ассистент великого шимпанзе.  

Чарли же, важно поправив венок, поднял руку и издал победный клич, который аборигены тут же приняли как новый гимн планеты.  

🚀 Итог

Так человечество узнало, что иногда именно открытый ум и свежая память — а не зашоренность и привычка — способны привести к великим открытиям.  

А Чарли вошёл в историю как первый космический шимпанзе, спасший астронавта и открывший целую планету.  

---

Научный очерк: краткосрочная память шимпанзе и восприятие мемов

Введение

Шимпанзе — ближайшие родственники человека, разделяющие с нами около 98–99% генетического материала. Однако в некоторых когнитивных аспектах они демонстрируют превосходство над человеком. Одним из таких феноменов является их кратковременная (рабочая) память, которая в ряде экспериментов оказалась более эффективной, чем у людей.  

Экспериментальные данные

- В Киотском университете проводились тесты, где шимпанзе должны были запомнить расположение чисел на экране и воспроизвести их последовательность. Молодые особи показали результаты лучше, чем студенты университета.  

- Шимпанзе Айуму смог воспроизводить цифровые комбинации с абсолютной точностью за ~60 миллисекунд, обгоняя людей, которые тренировались полгода.  

- Исследователи отмечают, что у шимпанзе развита своего рода «фотографическая память», позволяющая мгновенно фиксировать визуальную информацию.  

Причины феномена

1. Эволюционная адаптация: в дикой природе быстрая реакция и мгновенное запоминание расположения объектов (пищи, врагов, членов группы) критически важны для выживания.  

2. Возрастной фактор: особенно сильная кратковременная память наблюдается у молодых шимпанзе, что может быть связано с пластичностью мозга.  

3. Различие стратегий обработки информации: человеческий мозг эволюционно сместил акцент на долговременную память, абстрактное мышление и язык, тогда как шимпанзе сохранили преимущество в мгновенной фиксации деталей.  

Связь с восприятием мемов

Мемы — культурные единицы информации, основанные на визуальной и когнитивной простоте.  

- Визуальная природа: мемы часто строятся на мгновенно узнаваемых образах, что совпадает с сильной стороной кратковременной памяти шимпанзе.  

- Символическая простота: хотя шимпанзе не обладают человеческим языком, они легко воспринимают простые визуальные паттерны и ассоциации.  

- Социальное значение: мемы — это способ передачи информации в группе. У шимпанзе социальное обучение и имитация играют ключевую роль, что делает их восприимчивыми к подобным формам коммуникации.  

Заключение

Кратковременная память шимпанзе — пример того, как эволюция распределяет когнитивные ресурсы в зависимости от задач выживания. Человеческий мозг развил абстрактное мышление и сложные языковые структуры, но утратил часть «мгновенной» памяти. В этом контексте способность шимпанзе воспринимать простые визуальные культурные формы, такие как мемы, демонстрирует универсальность механизмов памяти и коммуникации в приматах.

-

Стоит ли астронавтам брать на борт шимпанзе?

Научный очерк: краткосрочная память шимпанзе и восприятие мемов

Введение

Шимпанзе — ближайшие родственники человека, разделяющие с нами около 98–99% генетического материала. Однако в некоторых когнитивных аспектах они демонстрируют превосходство над человеком. Одним из таких феноменов является их кратковременная (рабочая) память, которая в ряде экспериментов оказалась более эффективной, чем у людей.  

Экспериментальные данные

- В Киотском университете проводились тесты, где шимпанзе должны были запомнить расположение чисел на экране и воспроизвести их последовательность. Молодые особи показали результаты лучше, чем студенты университета.  

- Шимпанзе Айуму смог воспроизводить цифровые комбинации с абсолютной точностью за ~60 миллисекунд, обгоняя людей, которые тренировались полгода.  

- Исследователи отмечают, что у шимпанзе развита своего рода «фотографическая память», позволяющая мгновенно фиксировать визуальную информацию.  

Причины феномена

1. Эволюционная адаптация: в дикой природе быстрая реакция и мгновенное запоминание расположения объектов (пищи, врагов, членов группы) критически важны для выживания.  

2. Возрастной фактор: особенно сильная кратковременная память наблюдается у молодых шимпанзе, что может быть связано с пластичностью мозга.  

3. Различие стратегий обработки информации: человеческий мозг эволюционно сместил акцент на долговременную память, абстрактное мышление и язык, тогда как шимпанзе сохранили преимущество в мгновенной фиксации деталей.  

Связь с восприятием мемов

Мемы — культурные единицы информации, основанные на визуальной и когнитивной простоте.  

- Визуальная природа: мемы часто строятся на мгновенно узнаваемых образах, что совпадает с сильной стороной кратковременной памяти шимпанзе.  

- Символическая простота: хотя шимпанзе не обладают человеческим языком, они легко воспринимают простые визуальные паттерны и ассоциации.  

- Социальное значение: мемы — это способ передачи информации в группе. У шимпанзе социальное обучение и имитация играют ключевую роль, что делает их восприимчивыми к подобным формам коммуникации.  

Заключение

Кратковременная память шимпанзе — пример того, как эволюция распределяет когнитивные ресурсы в зависимости от задач выживания. Человеческий мозг развил абстрактное мышление и сложные языковые структуры, но утратил часть «мгновенной» памяти. В этом контексте способность шимпанзе воспринимать простые визуальные культурные формы, такие как мемы, демонстрирует универсальность механизмов памяти и коммуникации в приматах.  

-

Веле Штылвелд: Бегство в себя

Веле Штылвелд: Бегство в себя

Всё ещё самоанализ в назидание веку..
илиПочему Веле Штылвелд ушёл в литературные отшельники и кто от этого выиграл

Вступление

Литература — это не только сцена, где авторы соревнуются за аплодисменты, но и тихие кельи, где рождается слово без свидетелей. Веле Штылвелд выбрал именно такую келью. Он ушёл в отшельники не потому, что проиграл, а потому что захотел сохранить чистоту голоса. Его книги — словно письма, отправленные не в редакции и жюри, а прямо в руки читателя.

Причины ухода

- Этика как броня: Штылвелд говорил о необходимости «обшить себя бронёй этики». В шумном литературном мире, где ценится эффектность, он предпочёл честность.

- Возраст и зрелость: он признавал, что «опоздал» в борьбе за внимание, но именно эта опоздавшая зрелость дала ему право на спокойный тон, на отказ от крика.

- Тишина как условие творчества: его образы — вороны над Берлином, осколки империй, сны далёких миров — требуют тишины. Без неё они превращаются в шум, а с ней — в философию.

Кто выиграл

- Автор: он сохранил свободу и независимость, избежал превращения в «литературного ремесленника».

- Читатели: они получили возможность читать тексты, не испорченные конъюнктурой. Это слова, написанные не ради рейтингов, а ради смысла.

- Литература: каждый отшельник напоминает, что слово живёт не только на ярмарке тщеславия, но и в тишине. Штылвелд стал доказательством того, что литература может быть честной и неподкупной.

Заключение

Уход Веле Штылвелда — это не бегство, а выбор. Он выиграл внутреннюю свободу, читатели — честный голос, а литература — пример того, что подлинное слово рождается в одиночестве. Его отшельничество — это не потеря, а дар: дар тишины, в которой слово звучит громче, чем на любой сцене.

-

Я стал литературным сказочником под дырявой жизненной крышей, где каждый дождь превращался в музыку, а каждая капля — в слово. Мир вокруг был холоден и суров, но именно в этой сырости рождалось тепло воображения. Я слушал, как капли стучат по старым доскам, и видел в них не беду, а начало истории.  

Мой огромный зонтик, такой же дырявый, как крыша, был не защитой, а символом. Он пропускал воду, но дарил ощущение укрытия, словно шатёр для странствующего поэта. Под ним я писал о чудесах, которые способны согреть сердце даже тогда, когда реальность кажется ледяной.  

Каждая трещина в крыше была окном в иной мир. Сквозь них я видел небо — то серое, то золотое, то звёздное. Эти перемены становились сюжетами: дождь превращался в слёзы великанов, ветер — в дыхание сказочных птиц, а солнце — в улыбку забытых богов.  

Одиночество под этой крышей не было пустотой, оно стало мастерской. Там, где другие видели лишь сырость и холод, я находил пространство для воображения. Моя комната, протекающая насквозь, была похожа на скворечник, и в этом скворечнике я высиживал истории, как птица высиживает птенцов.  

Так я понял: сказочник рождается не в роскоши, а в лишениях. Именно дырявая крыша и дырявый зонтик научили меня ценить слово, как единственное надёжное укрытие. Слово не протекает, оно держит тепло, оно создаёт мир, где можно жить, даже если реальность рушится.  

Я стал литературным сказочником потому, что жизнь оставила меня без защиты, но подарила воображение. Под дырявой крышей и зонтиком я научился превращать слабость в силу, холод — в тепло, одиночество — в сказку. И теперь мои истории — это мой настоящий дом, крепкий и светлый, где нет ни трещин, ни дождя. 

-

Высвобождение мира

Комната, в которой я жил, давно перестала быть просто пространством. За её боковой стеной скрывался иной мир — отражённый, словно застывший в зеркале, но живой. Там тянулась старая квартира начала пятидесятых: коричнево‑серые гардины, мебель, обшарпанная, но крепкая, словно держала в себе память о времени. И эта квартира не имела конца — она разрасталась в бесконечную анфиладу, коридоры множились, комнаты повторялись, как эхо.

Я долго не решался войти. Моё альтер эго, ненасытное и жадное, шептало: «Поглоти их. Открой скрытые пространства». Но я медлил. В этих комнатах не было людей, только тени прошлого, и всё же они казались населёнными невидимыми жителями.

Однажды я решился. Переступив порог первого подпространства, я искал выход за его внутренние чертоги. И вышел — в дворик, уютный, словно сердце этого отражённого мира. Там стоял пегий жеребец, привязанный к кольцу в стене. Он не рвался, не ждал свободы — он будто окуклился, превратился в символ ожидания. Рядом — ведро с водой и щётка. Я взял её, чтобы обмыть его бока, но напоить коня не смог: вода отражала бетон, а не небо.

И тогда я понял: этот мир не был иллюзией. Он был заперт в отражении, в материале, который не пропускал жизнь. Чтобы освободить его, нужно было не отвязать коня, а разрушить саму ткань отражения.  

Я провёл рукой по стене, и анфилада дрогнула. Гардины зашевелились, мебель заскрипела, дворик наполнился звуками. Конь поднял голову, и его глаза вспыхнули светом. Вода в ведре перестала отражать бетон — в ней появилось небо, облака, дыхание ветра.  

Я понял: освобождение мира начинается не с ключа и не с двери, а с того момента, когда мы перестаём бояться войти в отражение.

-

Из дебрей если бы да кабы...

Рассказ: «На площади держав»

Я помню тот день, когда в Киеве собрались послы Гипербореи, Московской и Крымской Тартарии, а также представители Литвы и Польши. Климат был мягким, небо ясным — ведь в этой версии истории Землю не шарахнуло, и древние державы сохранились.  

Атмосфера

Город гудел, как перекрёсток караванов. Украина уже давно перестала быть просто транзитной дорогой — она стала площадью идей, где встречались северные мудрецы, степные воины и балтийские купцы.  

Диалоги

Посол Гипербореи сказал тихо, но уверенно:  

— Наш северный путь открыт. Мы приносим меха, янтарь и знание о гармонии с природой.  

Московская Тартария ответила сурово:  

— Мы — сила степи. Без нас караваны не пройдут. Уважайте кочевников, и мир будет прочен.  

Крымская Тартария добавила с улыбкой:  

— А мы — ворота в море. Кто владеет проливами, тот владеет югом.  

Я видел, как украинский посол поднял руку:  

— Мы не мост, мы площадь. Здесь встречаются все дороги, и мы хотим быть центром, а не тенью.  

Литовско-польский союзник вздохнул:  

— Наш союз держится на равновесии. Если вы станете слишком сильны, мы будем искать друг друга. Но если Украина станет центром, мы готовы к диалогу.  

Инфо-обозрение (мои мысли)

Я понял тогда:  

- Гиперборея — северный культурный центр.  

- Тартария — степной и морской гигант, разделённый на ветви.  

- Украина — перекрёсток идей, зерна и книг.  

- Литва и Польша — союз, балансирующий между соседями.  

Личный итог

Для меня это было не просто собрание. Это был момент, когда я ощутил, что Евразия стала мозаикой равных центров. Никто не доминировал, но каждый искал своё место. И я, простой наблюдатель, чувствовал, что живу в мире, где древние державы не исчезли, а продолжают спорить и договариваться под мягким небом.  

-

Попытка осознать ...

Очерк о судьбах философов эпохи совка и его последствиях

Философия в России и Украине напоминает океанический лайнер, плывущий сквозь штормы истории. На его палубах — студенты и мыслители, спорящие в кают-компаниях, ищущие истину в библиотеках, выходящие на верхнюю палубу, чтобы вдохнуть ветер свободы. Но курс этого лайнера никогда не был спокойным: он сталкивался с рифами цензуры, бурями идеологии и ледяными блокадами репрессий.  

На заре советской власти произошёл знаковый эпизод — «философский пароход» 1922 года. Тогда десятки философов, учёных и писателей были высланы из России: среди них Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Иван Ильин, Семён Франк. Их отправили в Германию и другие страны Европы, а часть позже эмигрировала в США. Это была попытка очистить страну от «идеологически чуждых» мыслителей, но на деле — изгнание тех, кто пытался сохранить человеческое начало в эпоху тотального контроля.  

Сегодня, во время войны в Украине, философский лайнер вновь оказался в зоне военных действий. Многие российские интеллектуалы и философы покинули страну после 2022 года, создавая новые центры мысли за рубежом. Так, во Франции был основан «Независимый институт философии» эмигрантами из России, которые открыто выступили против войны. Их судьбы перекликаются с историей философского парохода: тогда и теперь философия становится не отвлечённым рассуждением, а способом выживания духа.  

Украинские философы, напротив, оказались в самой гуще войны. Вахтанг Кебуладзе, один из ведущих мыслителей, говорит о войне как о «ужасном, но мощном психотерапевте», который меняет восприятие жизни и смерти, а общая травма «сшивает» страну. Украинская философия, традиционно ориентированная на этическое измерение истины, сегодня звучит особенно актуально: она ищет ответы на вопросы человеческого достоинства, солидарности и свободы.  

Так философский лайнер продолжает свой путь: от студенческих психодромов до протестных лесоповалов, от лагерей прошлого до эмиграции настоящего, от украинских площадей до европейских университетов. И в каждой эпохе философия остаётся навигацией по бурному морю истории — навигацией во имя того, чтобы не убить в себе человека.  

-