Веле Штылвелд: Повторять запрещено

Веле Штылвелд: Повторять запрещено

-

То штиль, то ниже нормы, то штормит,  

Ковид взрывает тело и болит.  

Нет, не озноб, качанье каланчи,  

Я каланча, в отчаянье врачи.

  

Внутри огонь, снаружи лишь туман,  

И каждый вдох — как выстрел в пустоту.  

Я слышу гул, как будто вечный храм  

Роняет звон в больную высоту.

  

И ночь дрожит, как хрупкая свеча,  

И день не держит, рушится опять.  

Я сам себе и страж, и чачача  

И в этом шторме рухлядь и тетрадь.

  

Но слово держит — тонкая струна,  

И в нем спасенье, если я  есть Я 

-

Когда поют вчерашние стихи,  

Уже давно прошедшие мотивы,  

О том, что рядом  спящие глухи,  

Сквозь каверны и надолбы разрывов,

  

Тогда роятся новые слова,  

Но нет им места, попраны права,  

И в тишине, где память оживает,  

Звучит тоска, что сердце обрывает.

  

Но сквозь туман рождается огонь,  

Он светит там, где ночь глядит в оконце,  

И в каждом слове — тайный перезвон,  

И в каждом звуке — утреннее солнце.

  

Поэт храни в себе живую нить,  

Чтоб мир умел и плакать, и любить.  

-

Время и общество, которые обрушились на человечество в XX веке, принесли с собой не только тоталитарные практики, но и страшные лозунги. «Можем повторить» — эта формула стала символом безжалостного цинизма, готовности вновь погрузить людей в круговорот страданий и насилия. Но именно против этого должен быть поднят голос: повторять запрещено.

История моего отца — узника малолетнего фашистских концлагерей — свидетельствует о том, что память не может быть стерта. Он говорил на многих славянских языках, выученных в плену, владел немецким, польским, украинским и русским. Его жизнь могла бы стать жизнью переводчика, человека, открывающего литературу другим, но тоталитарное время лишило его этой возможности. Литература была для него эталоном, единственным светом, который не смог удержать его от падения в безысходность. Его уход в суицид стал последним протестом против общества, которое не оставило ему ни надежды, ни будущего.

Но в его памяти жили истории детей из Чехии, Словакии, еврейских гетто Сербии. Среди них был друг Ицык из-под Киева, погибший прямо у него на руках. Эти дети, собранные в бараках для опытов, стали свидетелями чудовищных экспериментов, которыми управлял доктор Менгеле. И всё же в их дружбе, в их рассказах сохранялась искра человечности, которую никакая власть не могла уничтожить.

Домашняя легенда говорит о том, что в какой-то день детям добавили некую «инопланетную сыворотку». Слухи связывали немецкие эксперименты с силами космоса, с попытками управлять войнами через чуждые энергии. Отец видел экипажи маленьких человечков — и пусть кто-то скажет, что это видят лишь алкоголики, для него это было частью иной реальности, в которой страдание переплеталось с тайной.

Эта история — не просто личная память. Это напоминание о том, что повторять нельзя. Запрещено. Запрещено вновь превращать детей в жертв, запрещено вновь поднимать руку тоталитарного общества на человека. Лозунг «Повторять запрещено» должен стать нашим ответом на вызов времени, чтобы память не превратилась в пустую тень, а стала живым щитом против будущих катастроф.

Вот три дополнительных абзаца памяти, встроенные без нумерации:  

-

Сегодняшние лаборатории, скрытые за стеклянными стенами и стерильными коридорами, продолжают ту же логику бесчеловечных опытов. Сын, поражённый генетическим заболеванием, созданным искусственно, видит наяву кошмары: лица детей, искалеченных формулами, искажённые тела, словно вырванные из кошмарных снов. Его память превращается в поле боли, где прошлое и настоящее сливаются в один непрекращающийся эксперимент над человечностью.  

Эти видения — не просто галлюцинации, а отражение того, как жестокие эксперименты ломают потомков. Память становится исковерканной, наследие превращается в рану, которая не заживает. Сын ощущает, что его собственная жизнь — лишь продолжение чужой лабораторной жестокости, и что каждый новый опыт над человеком оставляет след в крови будущих поколений.  

Если мы не остановим эти эксперименты сегодня, они будут продолжаться бесконечно, меняя саму ткань памяти и судьбы. Лаборатории станут новыми концлагерями, где вместо колючей проволоки — генетические формулы, а вместо башен — холодные приборы. И тогда человечество будет обречено повторять ужасы снова и снова, пока не осознает: повторять запрещено

-

Творческий итог Веле Штылвелда за первое полугодие 2026 года можно описать как укрепление его авторской позиции в жанре философско‑сатирического эссе и экспериментальной поэзии.  

Время стало для него испытанием, и он отвечает на него текстами, где публицистическая прямота соединяется с метафорикой. Его эссе звучат как терапия: размышления о «ржавчине души», о памяти и доброте, о внутренней гигиене чувств. Это не отвлечённая философия, а практическая этика, обращённая к читателю.  

Поэтические эксперименты продолжают линию абсурда и неологизмов, но при этом стремятся к ритмической ясности. Поэзия у него — не украшение, а способ сопротивления хаосу.  

Фантастические рассказы («Сон по Меркатору», «Приказано уйти на второй виток», «Боевой друкар Иван Федоров») показывают, что автор ищет новые формы разговора о времени, истории и надежде. Космос, альтернативная история, культурная память становятся материалом для философской игры.  

Итог полугодия — закрепление за Штылвелдом репутации сетевого литератора‑экспериментатора, который соединяет миф, сатиру и философию. Его тексты — это одновременно культурная критика и терапия, обращённая к современному читателю, ищущему смысл в тревожной эпохе.  

Веле Штылвелд в первой половине 2026 года словно проверяет пределы человеческой памяти и воображения. Его тексты напоминают, что литература — это не только зеркало времени, но и инструмент внутреннего сопротивления. В эпоху тревоги и разобщённости он утверждает право слова быть терапией, а иронии — формой защиты. В этом есть парадокс: чем больше мир погружается в хаос, тем настойчивее автор ищет ясность и ритм, превращая каждую строку в маленький акт сопротивления забвению. Так эссе приобретает глубину: оно не просто фиксирует творческий итог, но показывает, что Штылвелд строит собственную философию выживания через слово. 

-

Во что может привести Вера в Астроплан

Всякая вера начинается с предчувствия: человек ощущает, что мир не исчерпывается видимым, что за пределами привычного горизонта есть пространство, где мысли и поступки обретают иной вес. Вера в Астроплан — это вера в продолжение, в возможность встретить отражение своих деяний в тонкой ткани бытия. Она не столько догма, сколько философия ожидания и памяти, которая заставляет задуматься о цене каждого шага.  

Вера в Астроплан рождает образ особого уровня бытия, где пребывают души и сущности, не нашедшие окончательного пристанища. Здесь встречаются и те, кто пытался создавать собственные вселенные без моральных ограничений, разрушая не только свои миры, но и соседние пространства веры других людей.  

Астроплан становится местом испытания: он хранит память о попытках и ошибках, о стремлении к творению и о последствиях безответственности. Вера в него может привести к осознанию хрупкости миров, к пониманию необходимости этических оснований для любого созидания.  

Но в то же время Астроплан — это зеркало человеческой жажды бесконечного. Он показывает, что стремление к новым горизонтам не исчезает даже после краха, а продолжает жить в иных формах. Вера в Астроплан может превратиться в философию ожидания: ожидания нового шанса, новой возможности, нового пути, который откроется лишь тем, кто готов признать свои ошибки.  

Так ли он плох? Не обязательно. Астроплан может быть не только пространством разрушения, но и ареной переосмысления, где души обретают шанс вновь выбрать путь — вернуться на землю, стать вестниками или обрести новое предназначение. Вера в Астроплан — это вера в возможность второго выбора, в силу памяти и ответственности, которая удерживает миры от распада.  

И, быть может, именно эта вера делает человека более внимательным к собственным шагам. Ведь если каждый поступок отзывается в Астроплане, то каждое слово и каждое решение становятся частью великой ткани бытия. Тогда вера в Астроплан перестаёт быть абстрактной догмой и превращается в живую дисциплину — в искусство жить так, чтобы не разрушать, а создавать.  

-

Планетарный кашрут орбит.

Космос вокруг Земли постепенно превращается в хаотичное кладбище технологий: обломки спутников, фрагменты ракет, бесполезные конструкции, оставленные на орбитах. Этот мусор не только угрожает будущим миссиям, но и символизирует отсутствие единой этики в освоении пространства.  

Идея международного «планетарного кашрута» — свода моральных правил для орбитальной среды — могла бы стать шагом к переосмыслению космической деятельности. Такой кодекс не ограничивался бы техническими регламентами, а задавал бы культурные и философские ориентиры: что допустимо, а что недопустимо в отношении общего небесного дома.  

Эти правила могли бы включать обязательное удаление устаревших аппаратов, запрет на создание опасных облаков мусора, а также ответственность за сохранение орбитальной экологии. Важно, чтобы они были не просто декларацией, а международным договором, подкреплённым механизмами контроля и санкций.  

Введение подобного свода законов открыло бы путь к развитию новых форм жизни в космосе — орбитальных городов, станций, культурных центров. Ведь невозможно строить будущее на фундаменте хаоса: порядок и этика становятся условием для архитектуры будущего.  

Орбитальные города могли бы стать продолжением земных цивилизаций, но с иным ритмом и иной философией. Там, где сейчас вращаются бесполезные фрагменты, могли бы появиться пространства для науки, искусства, общения.  

Таким образом, «планетарный кашрут» — это не только технический регламент, но и символический шаг к признанию космоса как общего культурного пространства человечества. Он превращает орбиту из свалки в поле возможностей.  

И если человечество сумеет договориться о таких правилах, то пространство вокруг Земли станет не зоной риска, а новой ареной развития цивилизации.