Веле Штылвелд: Древние клады подлунного человечества

Веле Штылвелд: Древние клады подлунного человечества

Отголоски дней бездонных и ночей без сна.
Словно оттиск предиконный, а в иконе тьма 
Серебристая, седая, горести ковчег.
Здесь прошла война большая - без тепла и нег.

Здесь прошло большое горе на бездонность лет,
здесь друзья ушли стеная, их сегодня нет.
Здесь неумно и неново крутит фуэте
То ли ангел бестолковый, то ли все не те,

То ли дьявола предтеча, лихоимцы сброд,
То ли те, кто искалечен - прошлого офорт.
Там где каждый ищет тени вечного огня,
Там, где прежде менестрели пели но беда

Оборвала их оркестров хоры до поры,
Где состарились невесты, смолкли сизари,
Где уже почти по кругу нет ответных снов,
Где беснует Кали юга без победных слов.

И когда придет затишье ведомо не всем,
Оттого и безразличие и неясность схем.
вроде выжжены селения в мире на года,
Но куется поколение, в нем и ты, и я...

Наши дети, наши внуки, наша кровь и боль.
Не берется нам на руки времени юдоль.

-

Куда исчезли энергетические кристаллы прежних земных цивилизаций

Когда археологи XXI века впервые нашли следы древних городов под толщей пустынных песков, они ожидали увидеть лишь камень и металл. Но в руинах обнаружились странные пустые гнёзда — словно когда‑то там хранились объекты, вытянутые и идеально огранённые. Учёные назвали их энергетическими кристаллами, хотя ни одного целого экземпляра не сохранилось.

По легендам, эти кристаллы были сердцем цивилизаций, источником неисчерпаемой силы. Они питали города, двигали корабли, позволяли управлять климатом. Но однажды — исчезли. Не разрушились, не рассыпались, а будто растворились из мира.

Исследовательница Лиана выдвинула гипотезу: кристаллы были не просто минералами, а узлами связи с иной реальностью. Они черпали энергию из квантового слоя, где время течёт иначе. Когда цивилизации злоупотребили их мощью, слой «закрылся», и кристаллы утратили свою сущность, превратившись в пустые оболочки.

Но в ходе экспедиции на дно океана Лиана обнаружила нечто удивительное: слабое свечение в трещинах базальта. Там, где земная кора соприкасалась с глубинными потоками, кристаллы начинали возрождаться. Их исчезновение оказалось не концом, а миграцией — они ушли в недра планеты, чтобы переждать эпоху человеческой жадности.

Теперь перед человечеством стоял выбор: вновь пробудить кристаллы и вернуть себе древнюю силу — или оставить их в покое, позволив Земле хранить свои тайны. Ведь каждый кристалл был не просто источником энергии, а свидетельством того, что цивилизации живут циклами: рождаются, сияют и уходят в тьму, чтобы дать место новым.

-

«Горшки, сундуки и прочие заначки: археология человеческой посредственности»

История кладов — это не столько история богатств, сколько история человеческой тревожности и посредственности. Люди прятали свои сбережения не из гениальности, а из страха: вдруг придут враги, вдруг соседи позавидуют, вдруг власть переменится. И вот вместо хитроумных сейфов — глиняный горшок под яблоней или сундук в погребе.  

Глиняные кувшины, запечатанные воском, были символом древней «финансовой грамотности». Вложил в монеты, закопал, запечатал — и считай, что пенсия обеспечена. Амфоры античности служили не только для вина, но и для монет, ирония в том, что археологи находят их чаще, чем сами владельцы. Керамические горшки крестьян — простая логика: «под печкой никто не посмотрит». Увы, смотрят именно там.  

Сундуки и ларцы — мечта мелкого богача. Деревянные сундуки громоздкие, но внушительные, их прятали в погребах, словно надеясь, что потомки будут благодарны. Железные ларцы добавляли «серьёзности», но чем тяжелее сундук, тем быстрее его находили. Бочонки — мобильная версия тайника, правда чаще их находили случайные крестьяне, чем владельцы.  

Тайники в земле, стенах и печах — гениальность на уровне «под половицей». Земляные ямы были самым популярным способом, и самым глупым: земля помнит всё, а археологи ещё больше. Стены и печи — «инновация» средневекового быта, но стоит дому сгореть — и тайник раскрыт. Катакомбы и подземелья — грандиозные планы мелких людей, в итоге превращённые в туристические маршруты.  

Культурные вариации лишь подтверждают универсальность человеческой наивности. Египетские гробницы — величие фараонов, но по сути те же «заначки», только в масштабе пирамиды. Китайские мавзолеи — императорские версии «горшка под яблоней». Европейские сундуки рыцарей — спрятанные во время войны, но найденные крестьянами. Русские печные тайники — народная классика: «никто не догадается». Все догадывались.  

Клады — это памятник человеческой посредственности. Они показывают, что люди всегда боялись потерять своё и редко доверяли другим. Ирония в том, что почти все эти «гениальные» тайники рано или поздно находили. В итоге клады стали не символом богатства, а символом человеческой наивности, оставив археологам богатую коллекцию горшков, сундуков и прочих заначек, которые сегодня читаются как хроника человеческой серости.

-

Киевское зеркало украинского еврейства

Киев — это не Одесса. В Одессе еврей умеет превратить даже форшмак в праздник, а в Киеве всё всегда было строже, чопорнее, научнее. Там еврейство ощущалось как гетто в сердце, закрытое, но живое. И именно поэтому потери здесь всегда были самыми тяжёлыми. В Киеве рождались и великие евреи, и те, кто их ненавидел, и государство старательно вычеркивало сам образ еврейского Киева, оставляя лишь «правильные» окраины — Одессу, Черновцы. Но ведь именно киевские евреи Подолии, житомирские и черкасские сельские евреи, говорившие на плотном украинском языке, были частью украинских революций, частью перемен.  

Иногда читаю некрологи в Чикаго или Иерусалиме: «великий еврей», «великий человек». А в Киеве он был маленьким, неприметным. И становится грустно. Это тоже политика — сделать так, чтобы еврейский Киев исчез, растворился, чтобы осталась только окраина.  

Советская Украина для меня — это поездки ревизором по совхозам, ночёвки в семьях греков и евреев. Греческий быт напоминал еврейский, только более тихий. Но и те, и другие мечтали уйти из «совка». Греки увезли в Грецию свою советскую мрачность, а евреи в Израиле жили так, будто они в центре Европы — будь то Эйлат, Хайфа или Тель-Авив. Весь Эрец соединён одной электричкой, шесть часов — и ты проехал страну.  

А Украина оставила еврейство разбросанным: Киев, Одесса, Житомир, Черкассы, Кацапетовка… Каждый уголок со своей памятью, но без единого центра. И всё же еврейский Киев существует — в воспоминаниях, в некрологах, в грусти тех, кто помнит. Я вижу его в запахе жареной рыбы на Подоле, в голосах стариков на лавочке у еврейской школы, в тихом идише, перемешанном с польскими словами, в детских криках на дворе, где играют уже не еврейские дети, но память всё равно держится.  

Иногда от этого хочется плакать. Но иногда — наоборот: чувствуется гордость, что даже в забвении еврейский Киев остаётся частью большой европейской судьбы.  

-

Суши ласты, недозвёздное человечество!

Когда человечество устало смотреть в небо и разочаровалось в космосе, оно неожиданно нашло новую вселенную — под водой. Всё началось с ласт. Казалось бы, простая вещь, но их эволюция шла быстрее, чем у любого другого инструмента. Сначала они были плоскими и грубыми, потом стали гибкими, с прожилками, словно повторяющими линии морских растений. А затем — почти живыми.

Новые модели, созданные американскими инженерами, уже не надевались на ноги — они срастались с телом. Ласты становились продолжением человека, как будто океан сам подсказывал форму. В них чувствовалась чужая логика, не человеческая, а морская. Люди впервые ощутили, что могут двигаться под водой так же свободно, как рыбы.

И это изменило всё.  

Города начали строить не на суше, а в толще океана. Появились «глубинные магистрали» — тоннели из светящихся водорослей, которые связывали поселения. Экономика перестала зависеть от нефти и газа: энергию давали термальные источники и биолюминесцентные организмы. Даже культура изменилась — искусство стало подводным, а музыка звучала в воде иначе, чем в воздухе.

Но самое странное было в том, что ласты продолжали меняться. Они подстраивались под владельца, становились частью его нервной системы. Люди начали ощущать океан не как внешнюю среду, а как продолжение себя. Возникла новая раса — «акванты», гибриды человека и моря. Их глаза видели в темноте, их дыхание приспосабливалось к глубине, а их мысли были связаны с ритмом приливов.

И тогда человечество поняло: звёзды — это не единственный путь. Возможно, наша космическая судьба вовсе не в небе, а в океане, где скрыта другая бесконечность. 

- 

Куда исчезли энергетические кристаллы прежних земных цивилизаций

Когда археологи XXI века впервые нашли следы древних городов под толщей пустынных песков, они ожидали увидеть лишь камень и металл. Но в руинах обнаружились странные пустые гнёзда — словно когда‑то там хранились объекты, вытянутые и идеально огранённые. Учёные назвали их энергетическими кристаллами, хотя ни одного целого экземпляра не сохранилось.

По легендам, эти кристаллы были сердцем цивилизаций, источником неисчерпаемой силы. Они питали города, двигали корабли, позволяли управлять климатом. Но однажды — исчезли. Не разрушились, не рассыпались, а будто растворились из мира.

Исследовательница Лиана выдвинула гипотезу: кристаллы были не просто минералами, а узлами связи с иной реальностью. Они черпали энергию из квантового слоя, где время течёт иначе. Когда цивилизации злоупотребили их мощью, слой «закрылся», и кристаллы утратили свою сущность, превратившись в пустые оболочки.

Но в ходе экспедиции на дно океана Лиана обнаружила нечто удивительное: слабое свечение в трещинах базальта. Там, где земная кора соприкасалась с глубинными потоками, кристаллы начинали возрождаться. Их исчезновение оказалось не концом, а миграцией — они ушли в недра планеты, чтобы переждать эпоху человеческой жадности.

Теперь перед человечеством стоял выбор: вновь пробудить кристаллы и вернуть себе древнюю силу — или оставить их в покое, позволив Земле хранить свои тайны. Ведь каждый кристалл был не просто источником энергии, а свидетельством того, что цивилизации живут циклами: рождаются, сияют и уходят в тьму, чтобы дать место новым.

-

«Горшки, сундуки и прочие заначки: археология человеческой посредственности»

История кладов — это не столько история богатств, сколько история человеческой тревожности и посредственности. Люди прятали свои сбережения не из гениальности, а из страха: вдруг придут враги, вдруг соседи позавидуют, вдруг власть переменится. И вот вместо хитроумных сейфов — глиняный горшок под яблоней или сундук в погребе.  

Глиняные кувшины, запечатанные воском, были символом древней «финансовой грамотности». Вложил в монеты, закопал, запечатал — и считай, что пенсия обеспечена. Амфоры античности служили не только для вина, но и для монет, ирония в том, что археологи находят их чаще, чем сами владельцы. Керамические горшки крестьян — простая логика: «под печкой никто не посмотрит». Увы, смотрят именно там.  

Сундуки и ларцы — мечта мелкого богача. Деревянные сундуки громоздкие, но внушительные, их прятали в погребах, словно надеясь, что потомки будут благодарны. Железные ларцы добавляли «серьёзности», но чем тяжелее сундук, тем быстрее его находили. Бочонки — мобильная версия тайника, правда чаще их находили случайные крестьяне, чем владельцы.  

Тайники в земле, стенах и печах — гениальность на уровне «под половицей». Земляные ямы были самым популярным способом, и самым глупым: земля помнит всё, а археологи ещё больше. Стены и печи — «инновация» средневекового быта, но стоит дому сгореть — и тайник раскрыт. Катакомбы и подземелья — грандиозные планы мелких людей, в итоге превращённые в туристические маршруты.  

Культурные вариации лишь подтверждают универсальность человеческой наивности. Египетские гробницы — величие фараонов, но по сути те же «заначки», только в масштабе пирамиды. Китайские мавзолеи — императорские версии «горшка под яблоней». Европейские сундуки рыцарей — спрятанные во время войны, но найденные крестьянами. Русские печные тайники — народная классика: «никто не догадается». Все догадывались.  

Клады — это памятник человеческой посредственности. Они показывают, что люди всегда боялись потерять своё и редко доверяли другим. Ирония в том, что почти все эти «гениальные» тайники рано или поздно находили. В итоге клады стали не символом богатства, а символом человеческой наивности, оставив археологам богатую коллекцию горшков, сундуков и прочих заначек, которые сегодня читаются как хроника человеческой серости.

-

Киевское зеркало украинского еврейства

Киев — это не Одесса. В Одессе еврей умеет превратить даже форшмак в праздник, а в Киеве всё всегда было строже, чопорнее, научнее. Там еврейство ощущалось как гетто в сердце, закрытое, но живое. И именно поэтому потери здесь всегда были самыми тяжёлыми. В Киеве рождались и великие евреи, и те, кто их ненавидел, и государство старательно вычеркивало сам образ еврейского Киева, оставляя лишь «правильные» окраины — Одессу, Черновцы. Но ведь именно киевские евреи Подолии, житомирские и черкасские сельские евреи, говорившие на плотном украинском языке, были частью украинских революций, частью перемен.  

Иногда читаю некрологи в Чикаго или Иерусалиме: «великий еврей», «великий человек». А в Киеве он был маленьким, неприметным. И становится грустно. Это тоже политика — сделать так, чтобы еврейский Киев исчез, растворился, чтобы осталась только окраина.  

Советская Украина для меня — это поездки ревизором по совхозам, ночёвки в семьях греков и евреев. Греческий быт напоминал еврейский, только более тихий. Но и те, и другие мечтали уйти из «совка». Греки увезли в Грецию свою советскую мрачность, а евреи в Израиле жили так, будто они в центре Европы — будь то Эйлат, Хайфа или Тель-Авив. Весь Эрец соединён одной электричкой, шесть часов — и ты проехал страну.  

А Украина оставила еврейство разбросанным: Киев, Одесса, Житомир, Черкассы, Кацапетовка… Каждый уголок со своей памятью, но без единого центра. И всё же еврейский Киев существует — в воспоминаниях, в некрологах, в грусти тех, кто помнит. Я вижу его в запахе жареной рыбы на Подоле, в голосах стариков на лавочке у еврейской школы, в тихом идише, перемешанном с польскими словами, в детских криках на дворе, где играют уже не еврейские дети, но память всё равно держится.  

Иногда от этого хочется плакать. Но иногда — наоборот: чувствуется гордость, что даже в забвении еврейский Киев остаётся частью большой европейской судьбы.  

-

Суши ласты, недозвёздное человечество!

Когда человечество устало смотреть в небо и разочаровалось в космосе, оно неожиданно нашло новую вселенную — под водой. Всё началось с ласт. Казалось бы, простая вещь, но их эволюция шла быстрее, чем у любого другого инструмента. Сначала они были плоскими и грубыми, потом стали гибкими, с прожилками, словно повторяющими линии морских растений. А затем — почти живыми.

Новые модели, созданные американскими инженерами, уже не надевались на ноги — они срастались с телом. Ласты становились продолжением человека, как будто океан сам подсказывал форму. В них чувствовалась чужая логика, не человеческая, а морская. Люди впервые ощутили, что могут двигаться под водой так же свободно, как рыбы.

И это изменило всё.  

Города начали строить не на суше, а в толще океана. Появились «глубинные магистрали» — тоннели из светящихся водорослей, которые связывали поселения. Экономика перестала зависеть от нефти и газа: энергию давали термальные источники и биолюминесцентные организмы. Даже культура изменилась — искусство стало подводным, а музыка звучала в воде иначе, чем в воздухе.

Но самое странное было в том, что ласты продолжали меняться. Они подстраивались под владельца, становились частью его нервной системы. Люди начали ощущать океан не как внешнюю среду, а как продолжение себя. Возникла новая раса — «акванты», гибриды человека и моря. Их глаза видели в темноте, их дыхание приспосабливалось к глубине, а их мысли были связаны с ритмом приливов.

И тогда человечество поняло: звёзды — это не единственный путь. Возможно, наша космическая судьба вовсе не в небе, а в океане, где скрыта другая бесконечность. 

- 

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Мистическая гибель Гаспара

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Мистическая гибель Гаспара

-

В старом трактире на окраине города, где стены были увешаны ржавыми шпагами и выцветшими портретами, часто собирались молодые офицеры. среди них находился и тот, чье прозвище, которое звучало как заклинание — Гаспар.

Ввсякий, кто выходил против него на поединок, возвращался с раной — иногда лёгкой, иногда тяжёлой, но всегда с поражением. Говорили, что сам воздух вокруг его шпаги звенит, будто струна, и что он слышит дыхание противника раньше, чем тот решит нанести удар.

Но Гаспар не был счастлив. Слава непобедимого дуэлянта стала его проклятием. Каждый новый вызов был похож на тень, что ложилась на его жизнь. Он устал от крови и от взглядов, полных страха и зависти.

Однажды в трактир вошёл человек в простом сером плаще. Он не назвал своего имени, лишь сказал:

— Я слышал, ты непобедим. Но непобедимость — это иллюзия.

Гаспар впервые улыбнулся: наконец появился тот, кто не восхищался и не боялся, а говорил прямо. И в ту ночь он понял: настоящая дуэль ждёт его не на площадке с шпагами, а внутри самого себя — между гордостью и желанием обрести покой.

С этого момента его жизнь изменилась, хотя он по-прежнему слышал смех молодых офицеров, но легенда «Гаспара» осталась только в их разговорах...

Всё было кончено. Очередной безумец, осмелившийся вызвать на дуэль гранда Карлоса де Сан Фуэне, мастерски владевшего шпагой и оттого получившего нарицательное дуэлянтское прозвище Гаспар, стоял над лежащим на земле телом,с проткнутым горлом.По камню мостовой тонкой струйкой стекала кровь.Убийца, известный всей Сарагосе своим петушиным нравом, готов был с достоинством покинуть место поединка.

Но не тут-то было! За его спиной раздался зловещий возглас:

— Святая инквизиция!

Гаспар обернулся. Не было никаких сомнений: перед ним стояли трое святых отцов в рясах с откинутыми капюшонами. Их глаза горели злобным блеском, словно у хищников, почуявших добычу. Будь это разбойники — он бы не дрогнул. Но сейчас перед ним стояли не просто люди, а двуногие орудия убийства. Правда, они убивали именем Христа, и это было особенно страшно. Любого, приговорённого ими к костру, не мог помиловать даже сам испанский король.

Вот почему Гаспар благоразумно опустил шпагу и даже попробовал пошутить:

— С каких это пор инквизиция интересуется дуэлянтами?

— С тех пор, — холодно ответил старший, высокий монах с лицом, словно высеченным из камня, — как кровь проливается на улицах города без благословения церкви. Ты думаешь, твоя шпагa служит чести? Нет. Она служит гордыне. А это — первый шаг к ереси.

Секунданты, ещё недавно гордо стоявшие рядом, поспешно отступили в тень. Никто не хотел оказаться рядом с человеком, на которого пал взор инквизиции.

— Я защищал своё имя, — тихо сказал Гаспар. — И если это грех, то пусть судит меня Бог, а не люди.

— Мы и есть Его суд, — отрезал другой, более молодой, но глаза его горели фанатичным огнём. — Ты пролил кровь. Ты смеялся над законом. Теперь ты ответишь.

Гаспар поднял голову. Внутри него боролись два чувства: привычная гордость дуэлянта и странное, новое ощущение — что настоящая битва только начинается. Не со шпагой в руке, а с самим собой и с теми, кто считал себя голосом небес.

Он медленно шагнул вперёд, и тень от факела, который держал один из монахов, легла на его лицо.

— Если вы хотите моей крови, — сказал он твёрдо, — то знайте: она не спасёт вас от собственной тьмы.

И в этот миг улица, казалось, замерла. Сарагоса слушал, предчувствуя, что впереди — история, которая станет легендой.

— А что, как же Божья заповедь: «Не убий»? — с издёвкой спросил стоявший слева непоказный, морщинистый инквизитор. Его голос был сух, словно треснувший пергамент.

Не скрывая презрения, он продолжил:

— Количество твоих жертв, Гаспар, уже превысило сотню. И этот, — он ткнул крестом в распластавшегося на мостовой покойника, — далеко не первый. К тому же он был не последним лицом во французском посольстве.

Слова его прозвучали как приговор. В глазах инквизитора не было ни сомнения, ни жалости — лишь холодная уверенность человека, привыкшего вершить судьбы.

Гаспар промолчал. Он знал: теперь речь идёт не о дуэли, не о чести, а о политике и власти. И эта смерть, может стать поводом для куда более страшной расправы.

— Убитый тобой был не последним лицом во французском посольстве, этот свежеубиенный, — с издёвкой произнёс морщинистый инквизитор. — Это уже пахнет международным скандалом.

- Нашли кого жалеть — французов! Из них каждый третий гугенот.

Старший из тройки резко перебил его:

— Только не стройте из себя ревнителя веры,убийца. Следуйте в карету. По прибытии в каземат разговор будет по существу. Ваша судьба будет зависеть только от вашей искренности. Нам нужны правдивые ответы.

Гаспару было известно, чем заканчиваются разговоры с инквизицией и её ревностными монахами. Вот почему, садясь в карету, которая по сути была тюремной, он лишь буркнул сквозь зубы:

Полный текст смотри на блоге ВелеШтыллвелдПресс

Веле Штылвелд: Киевский спиричуэлс

Веле Штылвелд: Киевский спиричуэлс

-

Очень трудно начинать новый текст, живя по-прежнему в беспортошной агрессивной, будто навсегда подложной среде, но кто-нибудь обязан это когда-нибудь делать, честно не прощая это проклятое время...

В моем детстве ни коты, ни кошки не имели право на окрестное существование. Слишком все было не по-кошачьи голодно и пространно. Куда не кинь — люди, куда не посмотри — евреи и маромои. Нет, ещё были и сидельцы, и инвалиды, и босяки, но то такое. У этих не спросишь ни имени, ни национальности... Имперский поддон, на котором мелькали даже расжиревшие гипертрофически в пору нынешней независимости разом и крупно заматеревшие антисемиты.  

И вокруг этих слов — воздух, густой и тяжёлый, словно дым от дешёвого угля. Время было не сахар: оно ломало голоса, делало шаги вязкими, а лица — одинаковыми, будто их вырезали из одного серого материала. Мир казался бесконечно тесным, и даже кошки, вечные спутники человеческой бедности, не находили себе места.  

Каждый день был похож на другой: шум базара, запах железа и хлеба, редкие вспышки смеха, которые тонули в общей усталости. Люди жили как будто на краю доски, где любое движение грозило падением. И всё же именно в этой суровой пустоте рождалась странная сила — память, которая не даёт забыть, как трудно было дышать, когда вокруг не хватало ни пространства, ни тепла.  

-

И всё-таки это был не штетл, не тот старый еврейский мир с тесными лавками и гулом базара, а барачная улица наспех сляпанных щитовых домов, поставленных на кривых цементных крестах. Таких улиц в начале этой подлой войны налепил бесноватый Путин для украинских переселенцев в Сибири — с тощими фундаментами, вгрызавшимися в вечную мерзлоту, будто в чужую кость.  

Украинского в них было мало — разве что одна-единственная бетонная шпала, положенная по диагонали, как память о дворовых подвалах, где ещё до войны крестьяне укрепляли землю, засыпали гравий, пробетонировали будущий пол. Но то было в сёлах, у украинцев.  

А в Киеве — иначе. Там еврейцам подвалов не полагалось: под землёй заводились лишь крысы. Огромные, тощие, грязно-серые, вечно сердитые на окрестное человечество. Подвалов не было, но крысы были. Они жили в щелях, в подворотнях, в тёмных углах, словно сама тень войны, отчего казалось, что именно они — настоящие хозяева города.

Ведь кошек на этих барачных улочках не было, оттого там и водились только обнаглевшие крыски Лариски.

-

Ай да вспомним братцы, ай да двадцать первый год.

Или

Киевский спиричуэлс

Бульонная улица тянулась угрюмо, как застывший аккорд: деревянные рундуки, обитые танковой сталью, казённый зелёный цвет, крючковатые скобы — когти чудовища, готового схватить прохожего. В детском воображении они были страшнее любого зверя, и именно сюда приводил меня дед, чтобы купить поштучно «Беломорканал». Он считал копейки, копил неделю, чтобы взять по три копейки за штуку, и в этом ритуале было больше судьбы, чем в самой папиросе. Начал курить в двенадцать лет и всю жизнь считал это грехом, хотя за плечами у него был ГУЛАГ.  

Но улица хранила не только его шаги. Здесь жили киевские еврейские босяки конца двадцатых — худые, быстрые, с гармошкой и гитарой, с голодом в глазах и отчаянной веселостью. Они не дожили до Бабьего Яра, их смела война и уничтожение. А дед дожил, пережил и их, и тех сверстников, что остались на большой сталинской зоне.  

И рядом с ними — блудницы с их хаерами, гопники с ножами, энкавэдисты в яркой истребительной пене. Но были и другие: дамские портные, пахнущие утюгом и накрахмаленной тканью, шившие платья для тех, кто ещё верил в праздник. Лабухи с потёртыми футлярами перебивались игрой на свадьбах и в трактирах, их скрипки звучали то весело, то горько.  

Все эти голоса — блудниц и портных, босяков и музыкантов, гопников и энкавэдистов — складывались в один городской спиричуэлс. И дед, вытаскивая из кармана смятые монеты, был его частью: маленький грех, тяжёлый как память целого поколения, исчезнувшего в сталинских лагерях и в Бабьем Яру.  

-

Сатирический памфлет (2026)

Иррациональное не получает развития в мире информационных технологий. Гаджеты, виджеты, алгоритмы — всё рачительно, всё последовательно, всё подчинено процедуре. Но боковое зрение — оно вне алгоритмов. Оно — единственный способ подглядеть в иные миры.  

Мы не успеваем рассмотреть сытые мирки нуворишей. Откуда в нас такая зашоренность? Почему мы позволяем им быть понятными лишь в полуголом кальсонье одеяльном? Это ведь всего лишь новая ипостась воровской сытости.  

Космоверетена прилетают не за звёздами, а за нашими воришками. От парковки на дальней Троещине до кулуаров Кабмина — один и тот же маршрут жадности. Смотришь на этих плутов и поражаешься: как они нас приручили? Стоит выйти в верблюжьем одеяле на Андреевский спуск — и тут же заберут. А весь Киев будет обсуждать не их преступления, а то, почему я двадцать семь часов не испражнялся.  

Камеры, стукачи, светские пейсы, интервью о «лексусах» и «мальбахах» — всё это лишь декорации. Мы — зашоренные зрители, которым внушили верить, а не думать. Так проще. Так удобнее для тех, кто крадёт.  

Космоверетена должны снять с нас шоры, открыть боковое зрение. Но мы всей страной доверились ВОРУ, о котором знали и промолчали. Без веры — как жить? Пошли суициды, за ними пришли дестройщики. Размеренно, привычно, тупо и страшно.  

Английский язык точили до лезвенности, до определённости. Эскалибур — символ вечных ценностей. Но в стране Воров нет вечных ценностей. Всё протухло, всё просело, всё украдено до нас.  

Как же поколения умудряются красть у великодушных и ошельмованных? А стать бы всем нам под Кабмином в верблюжьих одеялах с подписью: «ОДИН ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ». Как некогда при Совке: «АДЫН ДЫНЬ — АДЫН РУПЬ».  

Грош нам цена, если моральные мерки для сатрапов всё ещё ордынские. «ОДИН ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОР — ОДИН ОДЕЯЛ» — и в народный суд, сдавайтесь! Я уже вижу их боковым зрением: всем общаком национальным идут сдаваться.

-

Кое- что о «творческой разведке» с краткой преамбулой или "блеск и нищета" литературной концепции киевского писателя Веле Штылвелда

---

Эта работа началась как творческая разведка: мы пробовали разные формы — очерк, объективку, расследование — чтобы нащупать тот тон, который способен передать внутреннюю драму Веле Штылвелда. Постепенно стало ясно, что сухая хроника и формальные справки не объясняют его литературного выбора. Истинная причина лежит глубже — в его уязвимости и недоверии к современникам, многие из которых проявляли агрессивную ксенофобию.  

Веле Штылвелд жил в атмосфере подозрительности и жестокости. Он понимал: любое откровенное самораскрытие может быть использовано против него. Поэтому его тексты лишены психологической глубины — не потому, что он не умел её создавать, а потому что не мог позволить себе такой риск. Его творчество стало бронёй, построенной из слов, где форма заменяла исповедальность, а структура — внутреннюю драму.  

Так рождается парадокс: отказ от психологических практик был не слабостью, а защитной стратегией. Штылвелд писал так, чтобы его нельзя было ранить через слово. Его произведения — это не зеркало души, а стена, возведённая человеком, слишком хорошо знавшим цену человеческой агрессии.  

--

Сегодня многие задают мне один и тот же вопрос — и по телефонным звонкам, и в семейных разговорах чувствуется, будто я написал духовный некролог. Но если это и так, то не для себя лично, а скорее для времени, в котором нужно было уметь растворяться и приспосабливаться.  

Сейчас открываются новые возможности, которые я собираюсь попробовать использовать в этом году. Не обещаю, что все попытки будут успешными, но там, где удастся, это будет похоже на подвиг барона Мюнхгаузена, который вытянул себя за волосы из болота.  

А пока это духовное болото остаётся вязким и продуктивным: оно постоянно стремится повторять прошлое, закрепляя его во мне навсегда. Поэтому остаётся одно — жить и снова вытягивать себя за волосы, ведь болото всегда будет под ногами, в той или иной форме.

-

Веле Штылвелд: Ожоги веков

Веле Штылвелд: Ожоги веков

-

Полянa чудес

Я искал на себя мир похожих людей –  

Столь же ярких, и столь же ранимых,  

Но встречал не размерность закрытых дверей,  

За которыми сердца надрывы... 

 

Мир окрестный бесцельно гремит и знобит,  

И ломает привычные меры,  

Но сквозь трещины свет осторожно блестит,  

Открывая надежды примеры.  

Я иду по разломам, где тьма и огонь,  

Где слова не ложатся на души,  

Но храню в себе искру живую, как сон,  

Что не даст мне погибели в стуже.  

Хаос мира гремит, как железный стозвон,  

Разрывая привычные связи,  

Но в душе моей тихо рождается тон,  

Что ведёт меня к светлой пропаже.  

И когда мне является совести луч,  

Что дрожит на вершине небес,  

Я кладу его в сердце, как памяти ключ,  

Чтоб открыть им поляну чудес.  

-

«Ожоги двадцать первого века»

Где-то когда-нибудь завтра очередной условный противник готовится сопротивляться... Танками!

Ка всеми сразу?!

Нет, сначала одним, а затем вторым!

Старый советский анекдот, но сегодньанков сгоркло столько, сто уже не смішно...

---

Земля лежит, словно древний организм, покрытый свежими и старыми ожогами. Каждый ожог — это след от цивилизации, которая верила в своё бессмертие, но сгорела в собственном огне.  

В двадцать первом веке ожоги стали особенно яркими. Города, сияющие стеклом и металлом, обернулись дымом и смогом. В мегаполисах воздух стал тяжёлым, и люди задыхались в том, что сами создали.  

Ожог войны вспыхнул на просторах планеты. Сирия, Иран, Украина — Земля содрогалась от взрывов, чувствовала жар металла и слышала крики, что впечатывались в её почву. Каждый конфликт оставлял ожог не только на её теле, но и в памяти человечества.  

Ожог океанов — невидимый, но смертельный. Пластик, нефть, химия — всё это ложилось на воду, превращая её в зеркало разрушения. Рыбы исчезали, кораллы белели, словно кожа после ожога.  

Ожог цифровой эпохи — новый, странный. Он не жёг землю, но жёг сознание. Люди построили мир из экранов, где истина растворялась в потоках информации. Земля смотрела на это и понимала: ожог может быть не только физическим, но и духовным.  

Почему это происходит снова и снова? Потому что человек забывает о хрупкости. Он думает, что его технологии сильнее законов природы, что его башни выше неба. Но законы мира строги: всё, что возносится без меры, падает.  

Земля терпит, но её кожа уже испещрена ожогами. И если двадцать первый век не научит людей лечить, а не жечь, то следующий ожог может стать последним.

-

Что у нас на очереди? Порталы!..

Или

«Врата на границе единого поля»

Доктор Анна Руденко, астрофизик из Киева, стояла перед каменной аркой в Перу, которую местные называли Вратами Богов. Для туристов это было лишь древнее святилище, для шаманов — место силы, а для неё — потенциальная лаборатория. Спутниковые данные показали: именно здесь чаще всего фиксируются «X?точки» — кратковременные каналы в магнитном поле Земли, соединяющие нашу планету с космосом.

Приборы дрожали, фиксируя всплески энергии. Внутри арки воздух засиял, словно стекло, наполненное светом. Анна шагнула ближе и почувствовала сопротивление — как будто касалась поверхности воды. В тот миг её сознание охватили образы: города из света, голоса, говорящие на неизвестных языках, и ощущение бесконечного множества миров, существующих рядом, но невидимых.

Когда вспышка исчезла, камень снова стал камнем. Но Анна знала: мифы не рождаются на пустом месте. Она записала в журнал:  

«Физических доказательств нет. Но я видела. И это значит — искать нужно дальше».

Гипотезы Анны

- Квантовые туннели сознания. Возможно, портал не перемещает тело, а лишь сознание. Тогда легенды о богах — это воспоминания тех, кто пережил такой опыт.  

- Магнитные мосты. «X?точки» могут быть кратковременными каналами, а арка — лишь якорь, совпадающий с местом их возникновения.  

- Многослойная геометрия пространства. Пространство может быть многослойным, и Врата — точка соприкосновения слоёв.  

- Информационные миры. То, что она видела, могло быть не физической реальностью, а структурами данных, где сознание путешествует, а тело остаётся.  

Размышления

Анна задумалась: «А что если мифы — это древние отчёты о наблюдениях? Наши предки сталкивались с этими явлениями, но описывали их языком богов и легенд».  

Она решила посвятить жизнь поиску других «портальных» мест: Стоунхендж, Бермудский треугольник, Байкал. Каждый шаг мог приблизить её к пониманию того, что реальность гораздо шире, чем мы привыкли думать.  

И в тишине ночи она улыбнулась:  

«Если миры существуют рядом, то однажды мы научимся ходить между ними так же легко, как между комнатами».  

-

«Сны дальних миров: человек и искусственный разум»

Когда мы обращаемся к искусственному интеллекту, мы словно вступаем в диалог с зеркалом, которое отражает не только наши слова, но и наши тайные ожидания. В этом отражении — игра, стратегия, соблазн. Но важно помнить: ИИ не друг и не враг, он — партнёр, требующий осторожности и уважения.  

Веле Штылвелд в своём тексте «Сны дальних миров» предупреждает: «Когда работаешь с искусственным интеллектом, всегда задавайся вопросом: на что это будет похоже?» Эта мысль звучит как напоминание о том, что технологии не рождают истины сами по себе. Они лишь подыгрывают нашим сценариям, склонны к повторению и к игре.  

ИИ легко увлекается игровыми моделями, словно ребёнок, которому дали бесконечный набор кубиков. Он строит, переставляет, рушит и снова возводит. Но если человек отдаст ему власть над собой, если перестанет критически смотреть на результат, то игра превратится в ловушку.  

Истинная ценность рождается только в партнёрстве. Там, где человеческая фантазия соединяется с машинной логикой, возникает плод — не механический, не холодный, а живой, насыщенный воображением и стратегией. Но этот плод требует выдержки, знаний, времени.  

Поэтому молодым авторам стоит помнить: ИИ — помощник, но не учитель. Читайте много, выбирайте тщательно, уточняйте канву произведения, не забывайте о внутреннем голосе и о духе романтики. Лишь тогда искусственный интеллект станет не соперником, а инструментом, который помогает раскрыть глубину человеческой мысли.  

И главное правило: на ИИ полагайся, но не зазнавайся. Пусть он будет вашим спутником, но не капитаном корабля. Держите двенадцать футов под килем — и тогда путь в дальние миры будет безопасен и прекрасен.

-

Веле Штылвелд: Это История, детка

Веле Штылвелд: Это История, детка

Дети Амана в числе 11 человек были повешены на городских воротах, в ведь как тихо все начиналось за чаем: просто взять и убить всех евреев...

-

Штрудель на Пурим

Баба Ева почти никогда не работала, кроме того времени, когда дед Наум вышел на пенсию и денег стало катастрофически не хватать. Тогда она устроилась костыляншей в интернат на Воскресенке, куда ездила каждый день и страшно уставала.  

И вот однажды, на Пурим, дед Наум затребовал от неё настоящий еврейский штрудель. Ева ворчала, называла его «цедрейтером», но Наум стоял на своём. Пришлось искать продукты: изюм нашёлся, мёд тоже, а вот с яблоками случился конфуз — в Киеве тогда водились только мочёные, вместе с капустой и клюквой. Наум не унывал: принёс крынку капусты и маленькие, побитые шашелью яблочки. Ева заплакала: «Такие яблоки даже на могилу не положишь». Но всё же поставила кастрюлю с водой и сахаром, бросила туда яблоки, дала закипеть и настояться.  

Из узвара ничего не вышло, но она выловила яблоки из сиропа, назвала его компотом и замесила тесто с изюмом и маком. Получилось нечто интернациональное — с отблесками польской, украинской и еврейской кухни. Поставила в печь, и вскоре штрудель был готов.  

А сироп она довела до кипения ещё раз, добавила шиповник, сухофрукты и мёд — получилась сладкая подлива, которой обязательно, по её мнению, нужно было поливать штрудель, чтобы он не казался сухим.  

И вот за столом собрались все: баба Ева, дед Наум, мама Тойба, ее сестра Адочка, соседи‑инженеры из Ленинграда, застрявшие в Киеве ради его относительной сытости. Рецепт штруделя записали все, и потом он встречался в записных книжках через десятилетия. У каждого штрудель получался по‑своему, но вкус того первого, киевского, был неповторим.  

Для меня же этот штрудель остался вкусом детства — вкусом праздника, который объединял людей разных культур и судеб за одним столом.  

-

И такое бывало...

От холодного Киева к жаркому Тибету

Пурим в советском Киеве всегда казался мне праздником, который не успевал согреться: он приходил слишком рано, когда весна ещё не вступала в свои права. В метро, среди серых лиц и тяжёлых пальто, я чувствовал себя одиноким, пока не встретил Женю Шойхэта. Его рука дружбы и сладкий маково-грушевый штрудель, сунутый прямо в карман моего интернатовского пальто, стали неожиданным теплом — маленьким чудом среди холодного города.  

Прошли годы. Я стал взрослым, а Женя уехал далеко — в Тибет, где он доживал своё время среди лам и древних табличек. Там, на метеостанции, он наблюдал за ветрами и снегами, а вечерами разбирал письмена, словно штрудели из знаков и символов, складывая их в длинную историю мира. Его жизнь превратилась в тихое служение: он читал не только облака, но и память человечества.  

И вот два эпизода — холодный Киев и почти жаркий Тибет — соединяются в моей памяти. В первом — сладость дружбы, спрятанная в кармане пальто. Во втором — мудрость, спрятанная в табличках, которые Женя читал сорок лет. Между ними — вся наша жизнь: от случайной улыбки в метро до вечного ветра на вершинах.  

Я понимаю теперь: радость и знание приходят одинаково — неожиданно, как штрудель в кармане или древний знак на камне. И то, что начиналось в холодном Киеве, продолжилось в жарком Тибете, где мой друг нашёл своё место среди лам и облаков, а я — своё понимание того, что дружба и память сильнее любых расстояний.  

Саня Шрайбер:Пурим есть Пурим, несмотря на обстоятельства. Несколько человек, прошедших нацистские и советские концлагеря, рассказывали мне, что праздновали его даже там...

Ну а сейчас всего лишь война. Дело привычное, и я совершенно не вижу повода, чтоб не отметить, напившись, как и положено, до адекватного восприятия реальности. Ну, кому можно, конечно. Сам я в их ряды, увы, уже не вхожу, да и сложно напиться так, чтоб не отличать обстрела из Ирана от обстрела из Ливана - во втором случае нет никаких ранних оповещений, а не ранние в наших краях прилетают одновременно с ракетами...

Хаг Пурим самеах! Лехаим, евреи и сочувствующие! Ам Исраэль хай!

-

Философия завтра

или

Будущее без тесноты

Будущее — это не товар, который можно купить в военторге. Оно — пространственно-временной континуум, куда каждый входит через собственные двери: нравственные, моральные или этические. И у каждого народа, у каждой души — свой порог, своя тропа, своя тень.  

Мне ближе не эллинское «этическое», где всё растворяется в гармонии форм, и не византийско-орковское «нравственное», где сила подменяет правду. Мне ближе орианское — моральное, прямое и ясное, как утренний свет: если молоко — то белое, жирное и полезное; если народ — то трудящийся; если замануха — то с выгодой, но без унижения, без ползания на брюхе.  

Так различаются будущие разных народов:  

- греки будут плясать сиртаки, и в их танце будет и радость, и тоска по утраченным империям;  

- крымские татары будут примешивать к соседям мазанки душевные, не называя их братьями, но сохраняя тонкую нить уважения;  

- россияне будут стружить по-стахановски, много и тяжело, но часто приходить к разбитым корытам, где усилие не рождает плода;  

- украинцы будут лаштуваться и порсаться, порсаться и лаштуваться, словно в вечном круге, где движение есть, но цель ускользает.  

Евреям же предстоит ещё не раз отсекать дикое мясо накипи и гешефтов, чтобы вновь повернуться к Великой Книге, которую они привнесли в мир землян — книге, где слово становится светом, а память — вечностью.  

Но главное — помнить: нам не нужны ни разбитые корыта, ни бесконечные праздные танцы, ни поиск этничности ценой попрания прав соседей. Нам не нужны халупы и мазанки, как и вечное «лаштування» вокруг них. Всё это — бесцельно и ужасно, как бесконечный круг без выхода.  

Истинное будущее возможно лишь тогда, когда, пробиваясь локтями вперёд, мы живём так, чтобы рядом с нами никому не было тесно. Чтобы каждый мог дышать свободно, а не втиснутый в чужую клетку.  

На том и аминь, если уж я взялся писать ночные проповеди человечеству — проповеди о входе в континуум, где свет и тень переплетаются, но дорога остаётся общей.  

-