Веле Штылвелд: Проход сквозь сны
Пройти сквозь сон контрабандиста
тропою ночи среди дня,
каким же надо быть артистом,
вам скажет дальняя родня,
а все иные, между прочим
смолчат, урвав дележки куш
кто пять монет, кто сон пророчий,
то остужающий их душ...
и побывавши под дождем,
уйдут за дальний окаем.
поскольку нечего ловить,
увы, не им досталась прыть...
-
Дорогие аиды, сегодня от души Я поздравляю вас с высшим духовным иудейским праздником Пейсах, и как выходец с еврейского народа воспитанный в Киевской еврейской семье по модным в ту пору правилам советского интернационализма. Я очень быстро зачеркнул в себе слово советский перекрестив всё прошлое словом совковость, а вот слово Аид навсегда осталось в сердце моём.Я с тех пор видал всяческих деятелей местечковых иудаистских течений в городе Киеве, которые не могу никак связать с соим светлым киевским еврейством моего детства, с которым и останусь до последнего вздоха. Всем вам желаю всего самого светлого, и как говорила моя покойная мамулэ Тойбочка, всего самого хорошего! Она никому и никогда не желала самого лучшего, но всегда всем и каждому самого хорошего! Самого хорошего вам, аиды, мои земляки во всех уголках планеты, до встречи в Иерусалиме, как говорили предки, хотя мой Иерусалим в моем древнем Иегупце. На том и аминь!
Ваш Веле Штылвелд, Лехаим!
Хаг Песах самеах!
-
Поколения тишины: духовная арифметика постсовка»
История советских диссидентов — это не только хроника громких имен и судеб, но и тихая, незаметная цивилизация людей, которые жили вне формальных рамок, вне официальных поколений. Их можно условно разделить на «первое», «второе», «третье» и даже «пятое» поколение — но все они не вписываются в привычные западные схемы X, Y, Z, Alpha. Это была параллельная цивилизация, а порой и опережающая своё время: цивилизация плюсов, где каждое поколение добавляло к общему опыту не шум, а внутреннюю силу.
После распада империи именно поколение X стало первым интеллектуальным поколением независимых стран. Но его общее определение оказалось трагически простым: беспомощность. Духовная, материальная, нравственная. Мы говорим не о морали как системе правил, а о нравственности как внутреннем стержне. Совок прожгли надежды и чаяния, но не сумели выковать нравственную революцию.
Тридцать лет разлома империи утвердили право тупорылых формалов вести общество к «чёрту на кулички». Мы лишили себя права на человеческую жизнь — моральную и материальную. И в итоге получили задачку: как из четырёх букв «ж о п а» написать слово «счастье». Именно так выглядела духовная сфера постсовка — и так она будет выглядеть ещё долго, если не произойдёт нравственного переворота.
Поколения тишины — это не просто диссиденты, это люди, которые жили в разрыве между надеждой и реальностью. Их цивилизация не громкая, но именно она хранит возможность будущего. И если когда-нибудь общество постсовка решится на нравственную революцию, то именно эти поколения станут её духовным фундаментом.
-
Коридоры времени. Голландия XVI века
Я давно понял: мысли приходят не случайно. Они словно подчиняются мировому закону, который не открыт человечеству, но иногда приоткрывается отдельным людям. В такие минуты я ощущаю, что способен перейти в иное пространство — не воображаемое, не фантастическое, а реальное. Я нахожу места, где можно проскользнуть в коридоры времени, будто они давно ждут именно меня. Так я посещаю миры, которые открываются лишь под особым углом восприятия. И объяснить другим, как это происходит, я не могу.
Сегодня коридор времени увёл меня в Голландию XVI века.
Я шагнул — и воздух изменился. Ветер пах морской солью и дымом костров. Каналы, ещё не такие, какими мы знаем их сегодня, тянулись вдоль деревянных домов с крутыми крышами. Люди в тяжёлых плащах и широкополых шляпах спешили по мостовым, где скрипели телеги. Я слышал голоса торговцев, предлагавших рыбу и ткани, и чувствовал, как пространство само впитывает меня, делая частью своего ритма.
Я видел художников, чьи кисти ещё только готовились к великим полотнам. Я слышал разговоры о свободе, о морских путешествиях, о богатстве, которое приносит торговля. Но больше всего меня поражало ощущение, что я не гость, а свидетель — будто время само позволило мне быть здесь, чтобы увидеть, как рождается новая эпоха.
И каждый раз, когда я возвращаюсь, я знаю: коридоры времени не закрываются навсегда. Они ждут, пока я снова найду тот самый ракурс, ту самую минуту, когда переход становится возможным.
-
Ночные воры
Ночь была густой и вязкой, словно сама тьма решила поселиться в доме. Я проснулся от странного шороха и вышел на кухню. Там, среди теней, копошились мелкие людишки в пёстрых одеждах. Они складывали посуду в узелки, будто собирались унести её в свой тайный мир.
— Мы заказаны, — сказал самый маленький, глядя на меня хитрыми глазами. — Хоть у тебя и нечего брать. Взяли бы хотя бы посуду, но ты заметил — а это уже не по правилам, дядя.
Я разругался с ними, и они исчезли, растворившись в ночи.
Через два часа снова — тот же шорох, та же кухня. Но теперь там стояли другие: статные юноши лет девятнадцати. Их лица были чистыми, волосы аккуратными, голоса звучали низко и спокойно. Они выгребали всё до последней тарелки, но делали это вежливо, словно выполняли долг.
Трое держались вместе, а четвёртый — шатен с рыжинкой и оспиной на лице — стоял особняком, будто старший, наблюдающий за порядком. Его взгляд был тяжёлым, но не злым.
Когда они закончили, то ушли так же тихо, как пришли. И кухня осталась пустой, будто никогда не знала ни посуды, ни тепла.
Я стоял среди пустоты и думал: первые — мелкие, пёстрые — были лишь отражением мелких забот, которые можно прогнать. Вторые — юные, вежливые — забрали всё, как будто символизировали перемены, которые приходят неизбежно и не спрашивают разрешения.
И в этой пустой кухне я понял: иногда ночь приходит дважды, чтобы показать — одно можно остановить, а другое принять.
-
Да, именно так — неприкаянные.
В старых преданиях, что шепчутся по избам от Карпат до Полесья, этих мелких пёстрых воришек называют по-разному: блудные душонки, шныри, лоскутные тени или просто неприкаянные крохи. Говорят, это души тех, кто при жизни был слишком мелок в грехе и слишком легок в совести. Не злодеи, не убийцы — а те, кто всю жизнь воровал по мелочи: чужой хлебный кусок, чужую ложку, чужое тепло очага, чужое доброе слово, которое не вернул.
Когда такие души уходят из тела, их не пускают ни в светлый рай, ни в глубокий ад. Они слишком незначительны для большого наказания и слишком нечистые для прощения. И остаются обреченными на вечные ночные блудни — бродить между мирами, искать то, чего им вечно не хватало.
Легенда о пёстрых воришках
Рассказывают, что когда-то давно, ещё до крещения земель, жил мастер по имени Лоскутник. Он шил одежду из обрезков чужих тканей, крал нитки у соседей, прятал в сундуке чужие пуговицы и булавки. «Мелочь, — говорил он, — никто не заметит». Но заметили. Когда Лоскутник умер, его душа не смогла подняться — она запуталась в тех самых лоскутках и нитках, как в паутине.
С тех пор его душа раздробилась на сотни мелких душонок — пёстрых воришек. Они носят те же лоскутные одежды, в которых он их сшил: яркие, крикливые, словно пытаются привлечь внимание, которого при жизни не хватало. По ночам они приходят в дома, где люди тоже живут «по мелочи» — ссорятся из-за тарелок, жалеют крошки, копят ненужную посуду. Воришки копошатся, завязывают узелки, шепчут: «Мы заказаны… мы только возьмём то, что вы и так не цените».
Если их заметить и обругать — они исчезают с визгом и смехом, потому что боятся быть увиденными по-настоящему. Увидеть — значит признать их существование, а значит, дать им шанс на покаяние. Но покаяться они не умеют — слишком мелкие.
А что же статные юноши?
Те, что приходят второй волной — уже не мелочь. Это души более тяжёлого греха, но всё ещё не окончательно проклятые. Часто это молодые парни, умершие внезапно: в драке, от болезни, на чужбине, не успевшие ни согрешить по-крупному, ни отмолить мелкое. Они становятся вестниками неизбежного — теми, кто забирает уже не ложки, а целые пласты жизни: тепло дома, привычки, последние иллюзии.
Их называют тихими должниками или ночные сборщики долга. Они вежливы, потому что знают: то, что они выносят, — это не кража, а возврат. Человек сам «задолжал» судьбе — ленью, страхом, откладыванием на потом. Юноши с чистыми лицами и тяжёлыми взглядами просто выполняют работу, от которой нельзя отказаться. Тот, с рыжинкой и оспиной на щеке, в легендах часто выступает как старший среди них — тот, кто когда-то сам был воришкой, но вырос в должника.
Они приходят, когда первая волна уже прогнана. Потому что ночь действительно приходит дважды: сначала — чтобы забрать мелочь, которую можно вернуть или прогнать. Потом — чтобы забрать то, что уже не вернёшь.
Как от них оберегались
В старых хатах оставляли на столе:
кусок хлеба и щепотку соли — «для мелких»,
стакан воды и чистое полотенце — «для статных».
Говорили: если мелкие возьмут хлеб — уйдут довольные. Если статные возьмут воду — значит, долг небольшой, можно жить дальше.
А если кухня утром пустая и холодная — значит, пришли оба раза. И теперь надо учиться жить в новой пустоте.
-
