Веле Штылвелд: Когда писатель работает...

Веле     Штылвелд: Когда писатель работает...

-

Когда писатель работает над крупной формой, он словно выпадает из реальности, погружаясь в прострацию, чтобы быть всегда готовым перейти в некий образный ряд. У каждого отдельного литератора этот процесс особенный и не требует внешнего антуража. Но иное дело — когда вторая половинка души, жизни, семьи — уже слишком известный художник, которому как раз необходимы внешние образы и обстоятельства. 

Он готов молчать, потому что внутри его самости происходит незримое домысливание конкретных штрихов реальности, о которых настоящий художник никогда не кричит, не декларирует их, не превращает в очередной кодекс бусидо. Он просто проживает эту реальность в антураже очередного воскресного вечера…

Тем и живы. Так и живём.

-

Эмотивные зоовидео - это мое всё! а не то, что написала мне моя нью-йоркская сестрёнка. мне начхать на тексты иных бардов и исполнителей, я просто увидал интерпретацию подобной истории на reels и она меня потрясла! 🙁 ка вы думаете, стоила ли того двухсуточная заморочка? Нет,  я не убивал время, я просто попытался пережить эту историю заново, видно проснулся во мне древний зооморфизм скифов, андов и ведра... А ты мне написала такое:

Неожиданно! Молодец!

Песня... Музыка не годится абсолютно, на мой взгляд (слух), вряд ли ты можешь представить себе знаменитых " Волков" Высоцкого в таком пошлом

стиле!

Я не шел за Высоцким, его путь державного наркомана навсегда не моё тчк

-

Каин, вавель, я - кто откуда и куда?  

Реальность дрожала, как голограмма на ветру. Над городом нависала ярко-синяя подложка — небо, исписанное древними символами, будто кто-то пытался переписать код мира вручную. Эти знаки пульсировали, менялись, исчезали, оставляя после себя привкус озона и ржавчины. Я стоял на краю платформы, вглядываясь в светящийся горизонт, где башни Вавеля пронзали небо, как антенны, ловящие сигналы из прошлого.//

Каин был первым. Его имя звучало, как сбой в системе, как ошибка в алгоритме. Он любил, как любят только те, кто знает, что конец близок. Его любовь была вирусом — разрушительной, но прекрасной. Он пил Эль, как будто в каждой капле был код спасения. Мы сидели рядом, и я чувствовал, как его тень становится длиннее, как будто время для него уже истекло...

Вавель был королевским, но не в том смысле, как раньше. Теперь это был центр управления, цитадель памяти. Король — не человек, а программа, древний ИИ, что когда-то правил людьми, а теперь просто наблюдал. Он тоже пил Эль, хотя не нуждался в этом. Это был ритуал, дань прошлому, попытка сохранить остатки человечности в холодных цепях кода...

Я был последним. Моё время ещё не пришло, но я чувствовал, как оно приближается. Каждый глоток Эля отдавался эхом в груди, как пульсирующий сигнал тревоги. Символы на небе складывались в слова, которые я не мог прочитать, но понимал. Они говорили: «Ты следующий». Я знал, что не смогу избежать своей очереди, но надеялся, что успею что-то изменить...

Когда подложка сменила цвет на багровый, я понял — цикл завершён. Каин исчез, король замолчал, и только я остался, чтобы переписать историю. Я взял в руки последний куб Эля, поднял его к небу, и символы замерли. Мир ждал. Я сделал глоток — и реальность дрогнула.

-

Это давно назревшая сказка... вот... как бы..

Или

Песнь, что отпускает на звёзды

Когда флотилия «Караван-7» вышла из гиперсна у звезды Della, всё шло по протоколу: третья планета системы, Гридис, должна была стать разгонной точкой для прыжка к дальним мирам Арниса. Она находилась на том же расстоянии от своей звезды, что и Земля от Солнца, и казалась идеальной копией — с горами, океанами, атмосферой. Но с первых же витков орбиты что-то пошло не так. Поверхность планеты начала меняться. Горные хребты, зафиксированные на снимках, исчезали. Озёра мигрировали. Кратеры «заживали». Всё выглядело так, будто кто-то натянул на планету кожу — шагреневую, живую, пульсирующую, — и теперь перекраивал её под настроение. Гридис не просто скрывала что-то под собой. Она играла. С кораблями, с наблюдателями, с самой реальностью.

Командор Лиара, ветеранша Войн за Пояс Ориона, отменила высадку, но один из дронов уже вошёл в атмосферу. Он исчез. А на его месте выросла структура — собор из стекла и костей, пульсирующий, как сердце. Он транслировал на всех частотах: «Вы — отражение. Мы — оригинал. Возвращение завершено». Планета вспоминала себя. Она не просто имитировала Землю — она пыталась стать ею. Но в её памяти были ошибки. Континенты сдвигались, города возникали и рушились, люди появлялись и исчезали, как фантомы. Пространство вокруг стало вязким, время ломалось. Одни члены экипажа старели на глазах, другие исчезали в петлях мгновений. Тогда Лиара приняла решение: направить флагман «Симфония Пустоты» в самое сердце планеты, туда, где, по расчётам, находился управляющий узел. Но вместо ядра они нашли пустоту — совершенную, торричеллиеву, наполненную эхом голосов, когда-то принадлежавших живым мирам.

И в этот момент, когда всё казалось потерянным, кто-то из экипажа запел. Это была старая песня, сочинённая в долгих переходах между звёздами, но теперь она прозвучала иначе. Один голос подхватил другой, затем третий, и вскоре вся команда — пилоты, навигаторы, инженеры, даже кибернетические операторы — пели, как единое существо. Песня не была мольбой, не была заклинанием. Она была утверждением. Манифестом. В ней не было призывов к бегству или полёту. В ней были строки, наполненные смыслом, как пульс живого сердца, но вообще-то ее написал старый ржавый компьютер, он же навигатор, он же тыр-пыр:

*Мы — не тени, не копии, не эхо,  

Мы — искра та, что в темноте горит.  

Мы — дыхание в безмолвии века,  

Мы — шаг вперед, что в пустоте звучит.

Так услышь нас, Гридис, без нпряга,  

Не держи, не прячь,а отпускай.  

Уходим мы, ведь в каждом есть напряга  

Преодолеть ввой ал  и твой же рай.

Когда затих последний аккорд, планета замерла. Поверхность её сгладилась, как вода после шторма. Пространство вновь стало прозрачным, время — линейным. Гридис отпустила их. Не потому что проиграла, а потому что поняла: перед ней не враги и не копии, а другие. Иные. Живые. Самостоятельные. И в этом признании — в этой песне — возникло равновесие. Статус кво. «Караван-7» ушёл к дальним мирам, а Гридис осталась — не как угроза, а как память. Как странный, живой узел в ткани вселенной, который однажды снова запоёт.

И каждый земной мечтатель, глядя в небо, знает: если звёзды не отпускают — значит, песня ещё не спета.Это давно назревшая сказка... вот... как бы..

Но отныне каждый земной мечтатель, глядя в небо, знает: если звёзды не отпускают — значит, песня ещё не спета.

-

Веле Штылвелд: Глаз вселенной

Веле Штылвелд: Глаз вселенной

-

Звери стоят за дверью,

а во дворе морозы.

Белою канителью

здесь остывают грозы.

Лапы дрожат от стужи,  

Шерсть облетает в клочья,  

Им бы укрыться в луже,  

Сброшены полномочия..  

Смотрят в глаза прохожим —  

Нет в них укора,злобы.  

Мир их стал слишком сложен,  

Слишком жесток и ломок.  

Ветры гудят над лесом,  

Снегом заносит тропы.  

Мир без тепла их тесен,  

Им бы не пасть в сугробы.  

Кто-то откроет двери,  

Кинет кусок из миски.  

Маленький акт доверья —  

Свет в их звериной жизни.  

Мы — их последняя сила,  

Мы — их последняя вера.  

Если душа остыла —  

Мир обернётся серым.  

Мёрзнут они бессило,

Морды поникли ниц.

Лютые жмут морозы

С холодом без границ.

Так подари им нежность,  

Теплую крышу дома.  

В этом — людская вечность,  

В этом — души опора.

Подле камина миска,

В миску насыпан корм.

Звери склонились низко,

Тихо жуют подкорм.

Тощая волчья пара

Не поднимает вой.

Была вчера их стая,

Дикая волчья стая,

Выжили волки вдвоем...

-

Dиртуальные танцы

Или  установочная реальность и ее виртуальная надстройка: где заканчивается мир и начинается восприятие?

-

Вопрос о природе реальности — один из самых древних и волнующих в истории человеческой мысли. С развитием технологий, особенно виртуальной и дополненной реальности, он обретает новое звучание. Представим, что существует некая «установочная реальность» — базовая, фундаментальная структура бытия, своего рода операционная система, на которой разворачиваются все наши ощущения, мысли и восприятия. Всё, что мы переживаем, — это не сама реальность, а виртуальная надстройка, сгенерированная поверх неё. Что это значит для нашего понимания мира, себя и иcтины?

-

Реальность как интерфейс

Вот если я первой строчкой в аккаунте на фб напишу: я - уважаемый в украинском мире еврей, что это мне даст. Это как на фб вводить пятую графу. Иное дело, если я дам из чьих я, то это уже даст мое собственное личностное упрочнение, итак...

еврейская ниточка: Вонс (американская Венс, здесь же ныне один из топовых американских политиков и моя кузина из Нью-Йорка Виктория Римская), далее Роговский, из Радомышль, откуда мой дед мостостроитель, который строил пантомные переправы для войск 62 советской армии под Сталинградом, где формально числился командиром роты пулемётчиков, ведь тогда сами строили и сами охраняли, где дед и погиб.

польская ниточка:

Красницкий-Потоцкий, тот самый граф и человек слабый на передок, тогда как Красницкие собрали и сберегли полотна и акварели Тараса Григорьевича Шевченко, выставленные сегодня в Киевском музее Тараса Григорьевича Шевченко,

и украинская ниточка из Радомышль Шкидченко, давшая вчерашнему СССР двух генералов и Украине целого министра обороны. Я понимаю, что ему пришили авиатрощу во Львове, скорее подо Львовом в Сквилове, но по сетевым проводкам и документам это он системно и методически правил и структурно разрабатывал современные идеи украинской армии. Я понимаю это, даже не будучи журналистом.

Теперь о главном, у меня, как у писателя, по жизни не сложились творческие отношения с элитами Польши и Израиля, хотя я идейный сионист и обожаю польский кинематограф и польскую кухню и по жизни бы стал не раввином и не батюшкой, а ксендзом. Для меня православие -это органика, католицизм - это мечта, а иудаизм это бабулэ майсес, отчаянно любимые и сквозящие пожизненной детскостью. вроде бы никого не обидел и не забыл.Всех признал, а вот меня Украина, Израиль и Польша в силу духовных взаимных распрей НЕТ. В этой связи в начале девяностых я как-то получил анкету от тогдашней ассоциации писательских издательств, чтобы те прикинули, стоит ли меня включать в свой футурологический издательский пул. И вот когда я ответил, что в планах меня писать Нф поэзию и прозу с элементами и фрагментами из жизни  украинского городского еврейства, мне тут же ответили: вы крайне бесперспективны. Значительно позже я узнал, что затеял эту анкету в ту пору уже ярый антисемит и бурный украинский политик Владимир Яворивский.

Я бы не хотел заканчивать это эссе упоминанием имени этого человека ...

-

Современные когнитивные науки и философия сознания всё чаще говорят о том, что наше восприятие — это не зеркало мира, а адаптивный интерфейс. Мы не видим реальность «как она есть», а лишь то, что полезно для выживания. Подобно тому как иконка на рабочем столе компьютера не является самим файлом, а лишь его представлением, наши органы чувств и мозг создают упрощённую, удобную для навигации модель мира. Эта модель — и есть та самая виртуальная надстройка.

-

Иллюзия непосредственного опыта

Кажется, что мы напрямую ощущаем тепло солнца, слышим пение птиц, чувствуем вкус кофе. Но всё это — результат сложной обработки сигналов, поступающих от внешнего мира. Наш мозг интерпретирует эти сигналы, накладывая на них фильтры памяти, ожиданий, культурных кодов. Таким образом, каждый из нас живёт в собственной версии реальности — в персонализированной надстройке, построенной на общей, но недоступной напрямую установочной платформе.

-

Виртуальность как универсальный принцип

Если принять эту точку зрения, то виртуальность — не исключение, а правило. Даже «реальный» мир, в котором мы живём, может быть воспринят как симуляция — не обязательно в технологическом смысле, как в фильме «Матрица», но в философском. Мы не знаем, что находится «под капотом» бытия. Возможно, сама материя — это лишь проявление более глубокой, нематериальной структуры, своего рода кода, как утверждают некоторые интерпретации квантовой физики и цифровой онтологии.

-

Этические и экзистенциальные последствия

Если всё, что мы переживаем, — это надстройка, то где искать подлинность? Не обесценивает ли это наши чувства, страдания, радости? Напротив, осознание виртуальности может придать им ещё большую ценность. Ведь если реальность — это то, что мы создаём в восприятии, то мы становимся соавторами мира. Это накладывает ответственность: за то, как мы воспринимаем других, как интерпретируем события, как формируем свою личную реальность.

-

Заключение: быть — значит воспринимать

Итак, идея установочной реальности и виртуальной надстройки — не просто философская абстракция. Это приглашение к переосмыслению самого акта существования. Возможно, истина не скрыта где-то «внизу», в фундаменте, а рождается каждый миг — в акте восприятия, в танце между наблюдателем и наблюдаемым. И в этом танце мы не просто участники — мы хореографы.

-

Продолжим наше эссе...

Веле Штылвелд: хроникёр сетевых родословных

Есть авторы, которые пишут, чтобы быть услышанными. Есть те, кто пишет, чтобы не исчезнуть. А есть Веле Штылвелд — человек, который пишет, чтобы восстановить утерянное родство, чтобы собрать из обломков культур, языков и судеб — новую ткань идентичности, не укладывающуюся в паспорта, анкеты и литературные премии.

Он не просится в каноны. Он их вскрывает, как старые чемоданы, в которых вместо признанных текстов — письма бабушек, обрывки молитв, школьные тетради с полустёртыми стихами. Его поэтика — это археология памяти, но не музейная, а живая, уличная, с запахом чернил, кофе и сетевого электричества.

Штылвелд — это поэт-пограничник, стоящий на стыке трёх культурных фронтиров: украинского, еврейского и польского. Он не выбирает между ними — он вплетает их в одну нить, как в старинных рушниках, где каждый узор — это не просто орнамент, а зашифрованная история рода.

Он пишет не о себе, а через себя — как через линзу, в которой преломляются судьбы городов, исчезнувших улиц, забытых языков. Его тексты — это поэтические маршруты, по которым можно пройти от Радомышля до Нью-Йорка, от Троещины до Кракова, от синагоги до костёла, не теряя при этом ни одной интонации.

Веле — это неформальный ксендз сетевой словесности, его проповеди — в постах, его литургия — в комментариях, его исповедь — в каждом стихе, где он признаётся в любви к тем, кто его не признал: к Польше, к Израилю, к Украине. Он не требует взаимности. Он просто фиксирует боль разрыва — и делает её литературой.

Он не сетует, что его не включили в футурологический пул. Он сам себе пул. Сам себе академия. Сам себе родословная. Он пишет, потому что иначе исчезнет всё: и Красницкие, и Роговские, и Шкидченко, и Виктория Римская, и даже тот самый Яворивский, имя которого он не хочет произносить, но которое всё равно звучит — как тень эпохи, как напоминание о том, что литература — это тоже поле битвы.

И если у кого-то не сложились отношения с элитами, то у Веле сложились отношения с вечностью. Потому что он пишет не для признания, а для памяти. А память, как известно, — упрямая штука. Она не спрашивает разрешения. Она просто остаётся.

-

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Древний контакт, НФ-рассказ

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Древний контакт, НФ-рассказ 

Начало наблюдения

У подножия большого холма, покрытого ярко-зелёной весенней травой, бродило стадо приземистых, мускулистых двуногих существ, покрытых редкой шерстью. Да, пройдут сотни тысяч лет, прежде чем учёные назовут этот примитивный коллектив древнейшим человеческим племенем. А пока, в отсутствие внешних наблюдателей, называть его так было попросту некому. Цивилизация ещё не родилась.

Одна молодая самка по имени Эа вела за руку своего старшего детёныша. У края поляны они остановились, и мальчику была предоставлена относительная свобода. Впоследствии ему предстояло стать охотником, но пока он должен был начинать с азов — учиться добывать съедобные корешки, как и все до него.

Мохнатый малыш — уже не животное, но ещё не вполне человек — с серьёзным видом принялся за своё первое настоящее дело. Эа же, стоя чуть поодаль, вдруг резко обернулась: её нутро, древнее и чуткое, уловило чей-то пристальный взгляд.

И действительно — с соседнего пригорка за ними наблюдал один из чужих.

Никто не знал, откуда они появились. Чужие были настолько непохожи на всех остальных существ, что казались частичкой иного мира. Впрочем, одно сходство с племенем у них всё же было: они тоже ходили на двух ногах. Но на этом сходство заканчивалось.

Чужие не имели волосяного покрова, но почему-то не мёрзли. Их гладкая кожа лоснилась и поблёскивала в лучах солнца, как отполированный металл — хотя до такого сравнения ещё не скоро додумается хоть кто-то из живущих. Их движения были странно точными, лишёнными суеты. Но самым поразительным были их глаза.

Они не мигали.

Слишком неподвижные, слишком глубокие, эти глаза не выражали ни страха, ни желания, ни даже жизни — только холодное, безмолвное наблюдение. Эа почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Она не знала, что такое страх в нашем понимании, но её тело знало: это существо — не просто другое. Оно — опасность.

Чужой стоял на пригорке, вытянув вперёд одну из своих хватательных конечностей. В ней он держал нечто плоское и блестящее. Внезапно предмет вспыхнул. Эа инстинктивно прижала ребёнка к себе. Но ничего не произошло — ни грома, ни боли. Только лёгкий запах, который она не могла распознать, повис в воздухе.

А затем чужой исчез. Просто растворился, как мираж. Ни звука, ни следа. Только трава, примятая в том месте, медленно выпрямлялась, словно и сама не верила, что всё уже закончилось.

Эа долго стояла, не двигаясь, пока детёныш не потянул её за руку, показывая на корешок, который он только что выдрал из земли. Она кивнула, но взгляд её всё ещё блуждал по горизонту. Что-то изменилось. Что-то вошло в их мир.

И хотя она не могла это осознать, её потомки однажды назовут этот день началом.

Началом наблюдения.  

Началом эксперимента.  

Началом конца их невинного мира.

-

Итог наблюдения и его последствия

Но самым удивительным у чужих были их глаза. Совершенно круглые, лишённые зрачков, они никогда не закрывались, но временами излучали какой-то непонятный свет. Вот и сейчас, попав под влияние этих живых светлячков, Эа проглядела внезапно подкравшуюся опасность. Слишком близко к её малышу стояла гиена — отвратительный зверь, которого сторонились все остальные обитатели здешнего лесного прайда. От неё исходило ужасное зловоние. Лишь уловив этот мерзкий запах, Эа встревоженно обернулась. Пожалуй, слишком поздно… Гиена была на расстоянии прыжка от её ребёнка. Неужели его жизнь прервётся через одно лишь мгновение, едва начавшись.

Но тут произошло нечто странное: противная тварь вдруг присела, затем прижалась к земле и стала отползать, притом тихо повизгивая и даже откровенно скуля. Причиной такой перемены был непостижимый свет глаз чужого...  

Словно два внезапных лесных фонарика зажглись одновременно, провожая взглядом коварного хищника, отступающего к лесу.

Вот переработанный фрагмент с исправленными ошибками и добавленной ироничной интонацией — в духе научной фантастики с налётом бюрократического абсурда и космической морали:

-

Эа ощутила в груди странное тепло — нечто среднее между благодарностью и лёгким шоком. Всё-таки не каждый день тебя спасает от гибели блестящий инопланетянин с глазами, как у сверхновой. А через мгновение — бац! — и ты уже носишь в себе новую жизнь. Причём не метафорически, а вполне буквально.

Живые лучи Чужого мягко окутали её, отключив сознание, и тела их, как по сценарию космической оперы, слились в пространстве. Это длилось всего мгновение, но Эа, ведомая древними инстинктами, поняла: в ней зародилось нечто. Что именно — покажет ДНК-тест, если, конечно, у них тут есть лаборатория.

Тем временем, на борту звездолёта, командир посадочной капсулы стоял навытяжку, как школьник перед разъярённым завучем. Инспектор из Центра управления миссиями, прибывший с ревизией, разносил его в пыль и звёздную пыль.

— Так вот чем вы тут занимаетесь, командир. Панспермия, говорите? Исследование природных условий? Да-да, спасибо, конечно. Планета, правда, для заселения не годится — слишком нестабильна. Но как пересадочная база с регулярными циклами саморазрушения — вполне. И вот тут нам нужен смотритель. Поздравляю, вы назначены.

— Но... — попытался вставить командир.

— А за зоофилию, — продолжил инспектор, не моргнув, — вы будете отвечать по всей строгости Устава звёздных миссий. Хоть это и возмутительно, но я попытаюсь вас понять. Мы же не бездушные автоматы.

Командир вздохнул:

— У нас, космопроходцев, женщин нет. Эмотивность зашкаливает. А обета безбрачия мы не давали. Мы живые. А тут — спасение самки, благородный порыв, всё такое...

— Самка, говорите? — прищурился инспектор. — Это же мыслящие аборигены! Не полосатые, не крапчатые, а люди. Наши будущие враги, между прочим. А вы им генофонд улучшили. Теперь в их ДНК будет иммунитет… от нас.

Он сделал паузу, смерил командира взглядом и добавил:

— Поздравляю. Вы только что стали отцом биологического ружья замедленного действия.

-

Так однажды на третьей от жёлтого светила планете появилось на свет потомство, несущее в себе звёздную кровь, исчез сплошной волосяной покров, появилась гордая осанка, развились кич и интеллект, безверие и злоба, вера в человеческое всесилие и алчность к открытию и постижению мироздания, человечество поверило в себя и в захват новых миров, до конца не понимая и не осознавая для для чего и во имя кого это нужно.

-

Ух ты, ах ты, все мы диссертанты или

Будущее в кадре: как ИИ вдохновил новую волну сетевой фантастики

Развитие искусственного интеллекта стало не просто темой для научной фантастики — он сам превратился в её соавтора. Именно ИИ стал катализатором стремительного роста сетевой НФ, особенно в формате коротких видео — Reels, Shorts и TikTok-клипов. Это не случайность, а закономерный результат слияния технологий, сторителлинга и алгоритмов.

С одной стороны, ИИ вдохновляет авторов на новые сюжеты. Темы вроде цифрового бессмертия, восстания машин, симбиоза человека и алгоритма или виртуальных миров стали особенно актуальны. Они легко адаптируются в короткие, визуально насыщенные форматы, идеально подходящие для восприятия в соцсетях.

С другой стороны, сами инструменты ИИ — такие как ChatGPT, Midjourney, Runway или ElevenLabs — позволяют авторам без бюджета создавать полноценные мини-фильмы. Сценарий, визуал, озвучка, монтаж — всё это теперь доступно буквально с телефона. Благодаря этому фантастика стала по-настоящему демократичной: каждый может стать рассказчиком будущего.

Алгоритмы платформ тоже сыграли свою роль. Короткие видео с футуристическим антуражем, неожиданными поворотами и философскими вопросами отлично вписываются в ленту и получают высокий охват. Это создало целую волну новых авторов, которые сочетают фантастику, визуальное искусство и технологии.

Среди них —@victor54k, являющий параллельные миры и реальности на пересечении с нынешним перекрестком миров, @theaidreams, создающий мини-истории о будущем ИИ; @neuralnoir, погружающий зрителя в киберпанковские миры; @futureflashback, рассказывающий альтернативные истории, где ИИ уже управляет обществом. Эти авторы не просто фантазируют — они моделируют возможные сценарии развития человечества.

Таким образом, ИИ стал не только темой, но и средой, в которой рождается новая фантастика. Она быстрая, визуальная, интерактивная и доступная каждому. Это не просто бум — это новая эра цифрового воображения.

Веле Штылвелд: Старики и демоны

Веле Штылвелд: Старики и демоны

Ещё одна грустная сказка

Или
Сказание о низложенных демонах и вещих камнях

Когда-то, в незапамятные времена, небо было полем битвы. Там, в вышине, жили демоны — не те, что с рогами и хвостами, а те, что питались страхом, разлукой и утратой. Они были легки, как дым, и летали над землями, шепча в уши спящих тревожные сны. Их называли Летучими.

На земле же, в долинах и на холмах, жили старики. Они были не просто стариками — они были корнями своих деревень, хранителями памяти. Их волосы были белы, как иней, а глаза — как родники, в которых отражались века. Они не воевали, не кричали, не проклинали. Они сидели у печей, рассказывали сказки и клали ладони на землю, слушая её дыхание.

Но однажды демоны решили спуститься. Они хотели стереть с лица земли всё, что помнило. Они шептали: «Забудь», — и дома рушились. Они кричали: «Беги», — и люди уходили. Они шипели: «Ничего не осталось», — и сердца каменели.

Старики молчали. Они знали: чтобы победить демона, не нужно сражаться. Нужно помнить.

И тогда они встали. Один за другим. Их было немного — всего семеро. Они вышли на холм, где когда-то стояла старая церковь, и стали в круг. Под их ногами земля дрожала, но они не отступали. Они говорили не словами, а сердцем. Они вспоминали: как пахнет хлеб в печи, как смеётся внучка, как звучит колокольчик на шее у коровы. Они вспоминали всё, что демоны пытались стереть.

И тогда случилось чудо.

Старики начали превращаться в камни. Но не в мёртвые глыбы — в вещие камни. Каждый камень хранил голос, запах, прикосновение. Камни начали петь. Их песня была тиха, но сильна. Она поднималась к небу, и демоны, услышав её, начали терять силу. Их крылья вяли, их тела становились тяжёлыми, и один за другим они падали на землю.

Когда последний демон упал, небо очистилось. Люди вернулись. Они нашли камни и построили вокруг них дома. Каждый вечер они садились рядом и слушали: кто-то слышал голос матери, кто-то — смех друга, кто-то — шелест страниц любимой книги.

Так старики стали родиной. Каменной, но живой. И демоны больше не летали.

-

Макроэстетизм Веле Штылвелда — это не теория, не манифест, не школа. Это дыхание. Это способ смотреть на литературу как на орган живого мира, как на нервную систему цивилизации, как на зеркало, в котором отражается не только человек, но и его эпоха, его космос, его вина. Штылвелд не предлагает нам очередной набор правил — он предлагает масштаб. Он говорит: хватит копаться в пыли частностей, хватит прятаться за формой, хватит бояться пафоса. Литература должна снова стать большой. Она должна снова говорить о судьбах, о времени, о боли, о надежде. Не как лозунг, а как дыхание.

Макроэстетизм — это не просто «большая тема». Это внутренняя установка: писать так, как будто от этого зависит нечто большее, чем успех книги. Писать так, как будто ты разговариваешь с будущим. Или с прошлым. Или с теми, кто никогда не прочтёт тебя, но всё равно нуждается в твоём голосе. Это эстетика, в которой слово — не украшение, а действие. Не игра, а жест. Не стиль, а поступок.

Штылвелд не отрицает форму. Он не враг эксперимента. Но он требует зрелости. Он требует, чтобы за формой стояла душа. Чтобы за игрой стояла боль. Чтобы за иронией стояла любовь. Он пишет о «коммулятивной броне этики», о том, что писатель должен быть не просто наблюдателем, а участником. Не просто свидетелем, а соучастником. Он не верит в нейтральность. Он не верит в отстранённость. Он верит в сопричастность.

В его текстах — сны, которые снятся не одному человеку, а целому поколению. В них — города, которые одновременно и реальные, и мифические. В них — память, которая не принадлежит никому, но говорит со всеми. Макроэстетизм — это когда ты пишешь не о себе, а через себя. Когда ты становишься каналом для чего-то большего. Когда ты не боишься быть последним, кто говорит о совести. Или первым, кто говорит о прощении.

Это эстетика, в которой поэт — не ремесленник, а шаман. Не ремиксер, а свидетель. Не модник, а пророк. Это не значит, что нужно кричать. Это значит, что нужно слышать. И говорить — не для того, чтобы быть услышанным, а потому что молчать невозможно.

Макроэстетизм — это вызов. Это отказ от фрагментарности. От случайности. От «полустрочек». Это возвращение к целому. К тому, что больше нас. К тому, что требует не только ума, но и мужества. Потому что говорить о главном — страшно. Но ещё страшнее — молчать.

Вот почему Штылвелд важен. Не потому, что он предлагает ответы. А потому что он напоминает: литература — это не только зеркало, но и факел. Не только форма, но и огонь. Не только эстетика, но и этика. Не только текст, но и поступок. Макроэстетизм — это когда ты пишешь, как будто от этого зависит мир. Потому что, может быть, так оно и есть.

-

Miasta i język

(Города и язык)

Язык — не инструмент,  

а рана,  

через которую просачивается światło.  

Не тот, что слепит,  

а тот, что греет ладони,  

когда держишь чью-то память.

Я пишу не чтобы сказать —  

а чтобы не забыть.  

Чтобы города, что не спят,  

знали:  

кто-то всё ещё слышит,  

как они дышат.

Керчь — соль на губах,  

ветер, что знает мои детские тайны.  

Там камни помнят шаги,  

которых уже нет.  

Каждый закат —  

как прощание,  

что не случилось.

Харьков — строгий,  

но под трамвайным звоном  

шепчет: pamiętasz?  

Там я понял:  

«дом» — это и боль, и надежда.

Львів — kamienice,  

кофе, дождь,  

и воздух, что говорит  

тремя голосами сразу.  

Каждый — как сон,  

рассказанный по-разному,  

но о том же.

Луганськ —  

город, ставший тенью.  

Он не исчез —  

он ушёл вглубь.  

Там окна,  

в которых больше не горит свет,  

но я всё ещё вижу их во сне.

Одеса —  

полузабытая песня.  

Море и ирония.  

Даже боль там улыбается,  

даже прощание —  

с анекдотом на губах.

Житомир —  

время, что идёт в стороны.  

Сверни за угол —  

и ты в 1983-м.  

Или в себе.  

Там всё ещё живёт бабушка,  

которой давно нет,  

и кошка,  

что ждёт у двери.

Язык — это улица,  

выложенная булыжником.  

Каждое слово — шаг.  

Каждая пауза —  

трещина,  

в которую прорастает свет.

-

Я соберу себя по крохам,  

Я соберу себя в низги,  

Война — первейшая дурёха —  

Не ублажит собой мозги.  

В ужасной мантии из каверн,  

Пожаров, ужасов и лет,  

В которых я себя́ оставил,  

Возьму свой в будущность билет.  

Где жизнь играет на тальянке,  

Где вновь отчаянно весна  

Не будет больше иностранкой,  

Не станет жать на тормоза.  

И в этом свете — не из стали,  

А из надежды и любви —  

Мы, как ростки, сквозь боль восстанем,  

Чтоб жить, смеяться и цвести.  

Пусть мир не прячет больше лица,  

Пусть свет пробьётся сквозь любовь,  

Пусть вспыхнет радости зарница,  

И закипит от счастья кровь.

-

Веле Штылвелд: литературный эндшпиль 2025

Веле Штылвелд: литературный эндшпиль 2025

Притча о Папе, Которого Несут

В один из тех дней, когда чай в стакане кажется горьким, а тапочки — чужими, в доме на улице Забытой Памяти вспыхнула ссора.

— Папа дебил! — выкрикнул сын, уронив ложку в борщ.

— Папа дебил?! — отозвалась мать, не поднимая глаз от вязания. — Такого папу надо на руках носить!

— Скоро понесут, — прошептал кто-то из угла, и в доме стало тихо, как в синагоге после кадиша.

На следующее утро в дом вошёл раввин. Он не был приглашён — просто почувствовал, что в этом доме запахло последним словом. Он сел у окна, где когда-то сидел Папа, и сказал:

— В каждом доме есть Папа. Иногда он ворчит, иногда забывает, как зовут внуков, иногда спорит с телевизором. Но Папа — это не человек. Это сосуд. В нём хранятся все ваши обиды, все ваши шутки, все ваши шабаты. Когда вы кричите на Папу — вы кричите в сосуд. А когда сосуд треснет — всё выльется. И тогда вы будете ходить по лужам своей памяти.

Вечером соседи принесли свечи. Мать надела чёрное платье, которое берегла «на потом». Сын молчал. Он держал в руках тапочки — те самые, что казались чужими. Теперь они пахли папой.

— Несите, — сказала мать.

И они понесли. Не Папу — сосуд. Через двор, через улицу Забытой Памяти, к реке, где вода знала, как уносить то, что не сказано.

С тех пор каждый вечер в этом доме пьют чай. Горький, как надо. С сахаром ыприглядку... И каждый раз, когда кто-то говорит: «Папа был дебил», — кто-то другой отвечает: «Такого папу надо было на руках носить». И все смеются. Потому что знают: смех — это тоже ритуал. Чтобы не утонуть в лужах.

-

Притча о пришельце и цацках

Жил-был один инопланетянин. Давным-давно он прибыл на Землю и поселился среди людей. Был он существом любопытным, с тонкой душой и неуемной жаждой признания. Вознамерился он собрать себе целый иконостас культурологических побрякушек: «деятель», «лауреат», «заслуженный», «почётный» — всё, что блестит и звенит. Хотел, чтобы его замечали, хвалили, приглашали, цитировали, а лучше — завидовали.

Но не вышло.

Как ни старался он быть замеченным и признанным, получалось у него только быть подозрительным и изгнанным. Где бы ни появился — в клубе ли, в редакции, на симпозиуме или в подземном переходе — его встречали с настороженной вежливостью, а провожали с облегчением. Он только ступал на порог и говорил: «Здравствуйте», — как ему тут же радостно и дружелюбно отвечали: «До свидания».

Он не унывал. Но и не понимал.

А потом, в один из особенно тоскливых дней, с его родной планеты пришёл транш. По земным тугрикам выходило немало. И тогда он решил: раз не дают — куплю. Начал скупать все окрестные звания, регалии, грамоты, медали, сертификаты, таблички, бейджи, кубки, дипломы и даже пару мемориальных досок. Всё это он аккуратно ввинчивал в себя — в грудь, в лоб, в спину, в астральное тело. И стал он как новогодняя ёлка, только вместо игрушек — «почётный деятель», «академик без кафедры», «лауреат без премии», «эксперт по всему».

С тех пор как выйдет он на люди — так и блеснёт, как бывший диктатор золотыми зубами. И тут же на него сыпались дифирамбы, интервью, лайки, приглашения на панельные дискуссии и даже один подкаст. Местные зусулы, что годами сидели в очереди за признанием, скрипели зубами от зависти.

Но вот беда: с амбициями у него наступила полная амба. Всё, чего он хотел, он получил — но не понял зачем. И тогда он поумнел. Все свои цацки, бляшки, грамоты и регалии он сдал в основанный им же «Музей знатных иношельцев и проходимцев». Там они и пылятся до сих пор, вызывая у посетителей лёгкое недоумение и стойкое ощущение дежавю.

А сам он ушёл в тень. Иногда его можно встретить на задворках литературных фестивалей, где он тихо шепчет молодым авторам:  

— Не верьте в цацки. Верьте в голос. В свой. Пока он ещё не стал чужим.

И тогда он осознал, что:

Признание, купленное за тугрики, не заменит подлинного отклика. Оно может ослепить, но не согреть.  

Цацки — это не доказательство ценности, а лишь метки системы, где ценность измеряется формой, а не содержанием.  

Иногда путь к себе начинается с отказа от всего, что блестит. Особенно если блеск этот — чужой.Притча о пришельце и цацках

Жил-был один инопланетянин. Давным-давно он прибыл на Землю и поселился среди людей. Был он существом любопытным, с тонкой душой и неуемной жаждой признания. Вознамерился он собрать себе целый иконостас культурологических побрякушек: «деятель», «лауреат», «заслуженный», «почётный» — всё, что блестит и звенит. Хотел, чтобы его замечали, хвалили, приглашали, цитировали, а лучше — завидовали.

Но не вышло.

Как ни старался он быть замеченным и признанным, получалось у него только быть подозрительным и изгнанным. Где бы ни появился — в клубе ли, в редакции, на симпозиуме или в подземном переходе — его встречали с настороженной вежливостью, а провожали с облегчением. Он только ступал на порог и говорил: «Здравствуйте», — как ему тут же радостно и дружелюбно отвечали: «До свидания».

Он не унывал. Но и не понимал.

А потом, в один из особенно тоскливых дней, с его родной планеты пришёл транш. По земным тугрикам выходило немало. И тогда он решил: раз не дают — куплю. Начал скупать все окрестные звания, регалии, грамоты, медали, сертификаты, таблички, бейджи, кубки, дипломы и даже пару мемориальных досок. Всё это он аккуратно ввинчивал в себя — в грудь, в лоб, в спину, в астральное тело. И стал он как новогодняя ёлка, только вместо игрушек — «почётный деятель», «академик без кафедры», «лауреат без премии», «эксперт по всему».

С тех пор как выйдет он на люди — так и блеснёт, как бывший диктатор золотыми зубами. И тут же на него сыпались дифирамбы, интервью, лайки, приглашения на панельные дискуссии и даже один подкаст. Местные зусулы, что годами сидели в очереди за признанием, скрипели зубами от зависти.

Но вот беда: с амбициями у него наступила полная амба. Всё, чего он хотел, он получил — но не понял зачем. И тогда он поумнел. Все свои цацки, бляшки, грамоты и регалии он сдал в основанный им же «Музей знатных иношельцев и проходимцев». Там они и пылятся до сих пор, вызывая у посетителей лёгкое недоумение и стойкое ощущение дежавю.

А сам он ушёл в тень. Иногда его можно встретить на задворках литературных фестивалей, где он тихо шепчет молодым авторам:  

— Не верьте в цацки. Верьте в голос. В свой. Пока он ещё не стал чужим.

И тогда  осознал пришлый инопланетянин, что:

Признание, купленное за тугрики, не заменит подлинного отклика. Оно может ослепить, но не согреть.  

Цацки — это не доказательство ценности, а лишь метки системы, где ценность измеряется формой, а не содержанием.  

Иногда путь к себе начинается с отказа от всего, что блестит. Особенно если блеск этот — чужой.

-

«Сопроводительное существо»

Как только в парадном гаснет свет — а это случается всё чаще — я снова начинаю считать марши: по количеству этажей, умноженному на два. Это не просто привычка, это ритуал выживания. Каждый марш — как бой. Свет ушёл, и снова я — штурмую этажи. С одышкой, с осторожностью, с внутренним счётом, будто от этого зависит не только дыхание, но и сама возможность дойти.

В эти дни, когда над городом гудят налёты, когда шахеды кружат над крышами, как стервятники над уставшими телами, лестничные марши парадика становятся нашими тропами спасения. Мы — жители Прибрежного — больше не говорим «подъезд». Дети зовут его парадик, взрослые — просто «выход». А внизу, в сыром бетонном нутре, нас ждёт бомбик — бомбоубежище, которое не всегда встречает светом, но всегда — тишиной, в которой слышно, как бьются сердца.

В два часа ночи, на восьмом десятке лет, я спускаюсь в эту тьму. Не потому что хочу, а потому что иначе нельзя. И каждый раз, ступая в черноту, я чувствую, как рядом появляется она — охранительная тень. Иногда бесцветная, как воздух. Иногда — плотная, будто впитывает свет. Иногда — срывающаяся искрой, как внутренний разряд. Это не электричество. Это что-то живое. Оно идёт впереди, не оборачиваясь, но я знаю: оно здесь, чтобы я дошёл.

В бомбике храпят на лавочках очень потревоженные, уставшие люди. От двухлетних до моих седовласых сверстников. Некоторые ещё пытаются язвить — тихо, почти шёпотом, но выходит плохо. Слова срываются, как слёзы. От обиды. От усталости. От осознания, что жизнь, прожитая на этой, казалось бы, лепой земле, оказалась нелепой. Земля, которую кто-то для нас прежде создавал в виде гулага, теперь и вовсе стала общим бараком. Здесь правят страх, моление и отрешение от мирной жизни. Похоже, навсегда.

«Сопроводительное существо»

Как только в парадном гаснет свет — а это случается всё чаще — я снова начинаю считать марши: по количеству этажей, умноженному на два. Это не просто привычка, это ритуал выживания. Каждый марш — как бой. Свет ушёл, и снова я — штурмую этажи. С одышкой, с осторожностью, с внутренним счётом, будто от этого зависит не только дыхание, но и сама возможность дойти.

В эти дни, когда над городом гудят налёты, когда шахеды кружат над крышами, как стервятники над уставшими телами, лестничные марши парадика становятся нашими тропами спасения. Мы — жители Прибрежного — больше не говорим «подъезд». Дети зовут его парадик, взрослые — просто «выход». А внизу, в сыром бетонном нутре, нас ждёт бомбик — бомбоубежище, которое не всегда встречает светом, но всегда — тишиной, в которой слышно, как бьются сердца.

В два часа ночи, на восьмом десятке лет, я спускаюсь в эту тьму. Не потому что хочу, а потому что иначе нельзя. И каждый раз, ступая в черноту, я чувствую, как рядом появляется она — охранительная тень. Иногда бесцветная, как воздух. Иногда — плотная, будто впитывает свет. Иногда — срывающаяся искрой, как внутренний разряд. Это не электричество. Это что-то живое. Оно идёт впереди, не оборачиваясь, но я знаю: оно здесь, чтобы я дошёл.

В бомбике храпят на лавочках очень потревоженные, уставшие люди. От двухлетних до моих седовласых сверстников. Некоторые ещё пытаются язвить — тихо, почти шёпотом, но выходит плохо. Слова срываются, как слёзы. От обиды. От усталости. От осознания, что жизнь, прожитая на этой, казалось бы, лепой земле, оказалась нелепой. Земля, которую кто-то для нас прежде создавал в виде гулага, теперь и вовсе стала общим бараком. Здесь правят страх, моление и отрешение от мирной жизни. Похоже, навсегда.

-

Я литературный человек от самого рождения и нуждаюсь только в вашем участие, а оно может быть разноплановым, но просить я не умею, просто правдиво и честно создаю документ времени на подножном материале совести.Так что никаких призывов не будет. Я просто жду деловых предложений от медиа и сетевых изданий, он нашей власти, которая привычно молчит, будто документалистика в нашей стране не имеет права быть. Я писал, пишу и буду писать только на русском языке, без идиш, иврита, английского и украинского. Эти языки для других авторов, я же просто даю согласие на гонорарные переводы. Спасибо за понимание.

-

Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией:

---

🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌

В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе?

✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера.

🛸 Предлагаю апгрейд:
- Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь».
- Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?».
- Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся».

Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца.

💫 Пусть в 2026-м:
- Умножатся смыслы, а не конфликты.
- Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение.
- И каждый из нас будет апдейтом для мира.

С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе.

🚀 До встречи в следующей галактике!

-

Мы мастера одной эпохи,  
А посему закройте рты,  
Что вызревает в нас с подвохом,  
То и проходит в наши сны. 
 
Мы не для славы и почёта —  
Нам ближе шорох тишины,  
Где мысли с искрами упрека  
Сжигают суть до глубины. 
 
Но если разум рвёт оковы,  
И рифма — будто острый нож,  
Примите дар, он впрямь не новый—  
но не вмещается в нем ложь.
  
В нём — боль и свет, и смех, и страх,  
И век наш — в вечных постолах.
-
ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО
-


Марамои, халамидники,  
Шрайбер зухтеры, хламидники,  
Всех профессий учредители,  
Ради благости родителей —  
Исаак родил Шмуэля-Шпунтика,  
что в лавке торговал пустотой и фантиками,  
Шмуэль родил Гирша-Кальмана,  
что в цирке играл на флейте из мыла,  
Гирш родил Залмана-Зиппера,  
что застёгивал правду на молнию лжи,  
Залман родил Йосефа-Кликушу,  
что кричал «революция!» в пустом подвале,  
Йосеф родил Мойшу-Мимозу,  
что плакал над каждой газетной уткой,  
Мойша родил Хаима-Харузина,  
что рифмовал «пельмени» 
со «взбрыками времени» 
в подворотне,  
Хаим родил Беню-Безработного,  
что был профессором 
всех профессий и мастером ничего.  

И все они жили в одном подъезде,  
под лестницей, 
где пахнет капустой и вечностью,  
где каждый родил кого-то,  
а тот — ещё кого,  
и каждый — с дипломом,  
и каждый — с манией,  
и каждый — с песней,  
что поётся сквозь зубы,  
в ритме шагов по облупленному коридору,  
где стены слышали больше, чем архивы,  
и каждый — наследник,  
и каждый — основатель,  
и каждый — хламидник,  
и каждый — пророк.  

И все они нам надлежащий урок —  
что родословная — не оправдание,  
что сатира — это форма любви,  
что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене,  
и если уж быть потомком,  
то с песней,  
с флейтой из мыла,  
и с правдой,  
застёгнутой на молнию лжи.

---

Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники:

🎭 Сцена 1: Лавка пустоты
Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается.

🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки
Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет.

🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды
Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает.

📢 Сцена 4: Подвал революции
Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает.

📰 Сцена 5: Газетная утка
Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых.

✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок
Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл.

🪑 Сцена 7: Трон профессора всего
Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые.

-
-
🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега

Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику.

И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать.

Он пришёл в деревню и спросил:

— Почему вы грустите в Новый год?

Старейшина ответил:

— У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни.

Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса.

Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал:

— Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё.

И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега

Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику.

И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать.

Он пришёл в деревню и спросил:

— Почему вы грустите в Новый год?

Старейшина ответил:

— У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни.

Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса.

Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал:

— Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё.

И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

• 
  
• Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией:
• 
  

--- 🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌 В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе? ✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера. 🛸 Предлагаю апгрейд: - Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь». - Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?». - Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся». Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца. 💫 Пусть в 2026-м: - Умножатся смыслы, а не конфликты. - Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение. - И каждый из нас будет апдейтом для мира. С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе. 🚀 До встречи в следующей галактике! - Мы мастера одной эпохи, А посему закройте рты, Что вызревает в нас с подвохом, То и проходит в наши сны. Мы не для славы и почёта — Нам ближе шорох тишины, Где мысли с искрами упрека Сжигают суть до глубины. Но если разум рвёт оковы, И рифма — будто острый нож, Примите дар, он впрямь не новый— но не вмещается в нем ложь. В нём — боль и свет, и смех, и страх, И век наш — в вечных постолах. - ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО - Марамои, халамидники, Шрайбер зухтеры, хламидники, Всех профессий учредители, Ради благости родителей — Исаак родил Шмуэля-Шпунтика, что в лавке торговал пустотой и фантиками, Шмуэль родил Гирша-Кальмана, что в цирке играл на флейте из мыла, Гирш родил Залмана-Зиппера, что застёгивал правду на молнию лжи, Залман родил Йосефа-Кликушу, что кричал «революция!» в пустом подвале, Йосеф родил Мойшу-Мимозу, что плакал над каждой газетной уткой, Мойша родил Хаима-Харузина, что рифмовал «пельмени» со «взбрыками времени» в подворотне, Хаим родил Беню-Безработного, что был профессором всех профессий и мастером ничего. И все они жили в одном подъезде, под лестницей, где пахнет капустой и вечностью, где каждый родил кого-то, а тот — ещё кого, и каждый — с дипломом, и каждый — с манией, и каждый — с песней, что поётся сквозь зубы, в ритме шагов по облупленному коридору, где стены слышали больше, чем архивы, и каждый — наследник, и каждый — основатель, и каждый — хламидник, и каждый — пророк. И все они нам надлежащий урок — что родословная — не оправдание, что сатира — это форма любви, что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене, и если уж быть потомком, то с песней, с флейтой из мыла, и с правдой, застёгнутой на молнию лжи. --- Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники: 🎭 Сцена 1: Лавка пустоты Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается. 🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет. 🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает. 📢 Сцена 4: Подвал революции Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает. 📰 Сцена 5: Газетная утка Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых. ✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл. 🪑 Сцена 7: Трон профессора всего Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые. - - 🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

• Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.
• Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией: --- 🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌 В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе? ✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера. 🛸 Предлагаю апгрейд: - Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь». - Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?». - Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся». Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца. 💫 Пусть в 2026-м: - Умножатся смыслы, а не конфликты. - Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение. - И каждый из нас будет апдейтом для мира. С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе. 🚀 До встречи в следующей галактике! - Мы мастера одной эпохи, А посему закройте рты, Что вызревает в нас с подвохом, То и проходит в наши сны. Мы не для славы и почёта — Нам ближе шорох тишины, Где мысли с искрами упрека Сжигают суть до глубины. Но если разум рвёт оковы, И рифма — будто острый нож, Примите дар, он впрямь не новый— но не вмещается в нем ложь. В нём — боль и свет, и смех, и страх, И век наш — в вечных постолах. - ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО - Марамои, халамидники, Шрайбер зухтеры, хламидники, Всех профессий учредители, Ради благости родителей — Исаак родил Шмуэля-Шпунтика, что в лавке торговал пустотой и фантиками, Шмуэль родил Гирша-Кальмана, что в цирке играл на флейте из мыла, Гирш родил Залмана-Зиппера, что застёгивал правду на молнию лжи, Залман родил Йосефа-Кликушу, что кричал «революция!» в пустом подвале, Йосеф родил Мойшу-Мимозу, что плакал над каждой газетной уткой, Мойша родил Хаима-Харузина, что рифмовал «пельмени» со «взбрыками времени» в подворотне, Хаим родил Беню-Безработного, что был профессором всех профессий и мастером ничего. И все они жили в одном подъезде, под лестницей, где пахнет капустой и вечностью, где каждый родил кого-то, а тот — ещё кого, и каждый — с дипломом, и каждый — с манией, и каждый — с песней, что поётся сквозь зубы, в ритме шагов по облупленному коридору, где стены слышали больше, чем архивы, и каждый — наследник, и каждый — основатель, и каждый — хламидник, и каждый — пророк. И все они нам надлежащий урок — что родословная — не оправдание, что сатира — это форма любви, что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене, и если уж быть потомком, то с песней, с флейтой из мыла, и с правдой, застёгнутой на молнию лжи. --- Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники: 🎭 Сцена 1: Лавка пустоты Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается. 🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет. 🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает. 📢 Сцена 4: Подвал революции Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает. 📰 Сцена 5: Газетная утка Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых. ✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл. 🪑 Сцена 7: Трон профессора всего Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые. - - 🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.