Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Древний контакт, НФ-рассказ

Веле Штылвелд и Игорь Сокол: Древний контакт, НФ-рассказ 

Начало наблюдения

У подножия большого холма, покрытого ярко-зелёной весенней травой, бродило стадо приземистых, мускулистых двуногих существ, покрытых редкой шерстью. Да, пройдут сотни тысяч лет, прежде чем учёные назовут этот примитивный коллектив древнейшим человеческим племенем. А пока, в отсутствие внешних наблюдателей, называть его так было попросту некому. Цивилизация ещё не родилась.

Одна молодая самка по имени Эа вела за руку своего старшего детёныша. У края поляны они остановились, и мальчику была предоставлена относительная свобода. Впоследствии ему предстояло стать охотником, но пока он должен был начинать с азов — учиться добывать съедобные корешки, как и все до него.

Мохнатый малыш — уже не животное, но ещё не вполне человек — с серьёзным видом принялся за своё первое настоящее дело. Эа же, стоя чуть поодаль, вдруг резко обернулась: её нутро, древнее и чуткое, уловило чей-то пристальный взгляд.

И действительно — с соседнего пригорка за ними наблюдал один из чужих.

Никто не знал, откуда они появились. Чужие были настолько непохожи на всех остальных существ, что казались частичкой иного мира. Впрочем, одно сходство с племенем у них всё же было: они тоже ходили на двух ногах. Но на этом сходство заканчивалось.

Чужие не имели волосяного покрова, но почему-то не мёрзли. Их гладкая кожа лоснилась и поблёскивала в лучах солнца, как отполированный металл — хотя до такого сравнения ещё не скоро додумается хоть кто-то из живущих. Их движения были странно точными, лишёнными суеты. Но самым поразительным были их глаза.

Они не мигали.

Слишком неподвижные, слишком глубокие, эти глаза не выражали ни страха, ни желания, ни даже жизни — только холодное, безмолвное наблюдение. Эа почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Она не знала, что такое страх в нашем понимании, но её тело знало: это существо — не просто другое. Оно — опасность.

Чужой стоял на пригорке, вытянув вперёд одну из своих хватательных конечностей. В ней он держал нечто плоское и блестящее. Внезапно предмет вспыхнул. Эа инстинктивно прижала ребёнка к себе. Но ничего не произошло — ни грома, ни боли. Только лёгкий запах, который она не могла распознать, повис в воздухе.

А затем чужой исчез. Просто растворился, как мираж. Ни звука, ни следа. Только трава, примятая в том месте, медленно выпрямлялась, словно и сама не верила, что всё уже закончилось.

Эа долго стояла, не двигаясь, пока детёныш не потянул её за руку, показывая на корешок, который он только что выдрал из земли. Она кивнула, но взгляд её всё ещё блуждал по горизонту. Что-то изменилось. Что-то вошло в их мир.

И хотя она не могла это осознать, её потомки однажды назовут этот день началом.

Началом наблюдения.  

Началом эксперимента.  

Началом конца их невинного мира.

-

Итог наблюдения и его последствия

Но самым удивительным у чужих были их глаза. Совершенно круглые, лишённые зрачков, они никогда не закрывались, но временами излучали какой-то непонятный свет. Вот и сейчас, попав под влияние этих живых светлячков, Эа проглядела внезапно подкравшуюся опасность. Слишком близко к её малышу стояла гиена — отвратительный зверь, которого сторонились все остальные обитатели здешнего лесного прайда. От неё исходило ужасное зловоние. Лишь уловив этот мерзкий запах, Эа встревоженно обернулась. Пожалуй, слишком поздно… Гиена была на расстоянии прыжка от её ребёнка. Неужели его жизнь прервётся через одно лишь мгновение, едва начавшись.

Но тут произошло нечто странное: противная тварь вдруг присела, затем прижалась к земле и стала отползать, притом тихо повизгивая и даже откровенно скуля. Причиной такой перемены был непостижимый свет глаз чужого...  

Словно два внезапных лесных фонарика зажглись одновременно, провожая взглядом коварного хищника, отступающего к лесу.

Вот переработанный фрагмент с исправленными ошибками и добавленной ироничной интонацией — в духе научной фантастики с налётом бюрократического абсурда и космической морали:

-

Эа ощутила в груди странное тепло — нечто среднее между благодарностью и лёгким шоком. Всё-таки не каждый день тебя спасает от гибели блестящий инопланетянин с глазами, как у сверхновой. А через мгновение — бац! — и ты уже носишь в себе новую жизнь. Причём не метафорически, а вполне буквально.

Живые лучи Чужого мягко окутали её, отключив сознание, и тела их, как по сценарию космической оперы, слились в пространстве. Это длилось всего мгновение, но Эа, ведомая древними инстинктами, поняла: в ней зародилось нечто. Что именно — покажет ДНК-тест, если, конечно, у них тут есть лаборатория.

Тем временем, на борту звездолёта, командир посадочной капсулы стоял навытяжку, как школьник перед разъярённым завучем. Инспектор из Центра управления миссиями, прибывший с ревизией, разносил его в пыль и звёздную пыль.

— Так вот чем вы тут занимаетесь, командир. Панспермия, говорите? Исследование природных условий? Да-да, спасибо, конечно. Планета, правда, для заселения не годится — слишком нестабильна. Но как пересадочная база с регулярными циклами саморазрушения — вполне. И вот тут нам нужен смотритель. Поздравляю, вы назначены.

— Но... — попытался вставить командир.

— А за зоофилию, — продолжил инспектор, не моргнув, — вы будете отвечать по всей строгости Устава звёздных миссий. Хоть это и возмутительно, но я попытаюсь вас понять. Мы же не бездушные автоматы.

Командир вздохнул:

— У нас, космопроходцев, женщин нет. Эмотивность зашкаливает. А обета безбрачия мы не давали. Мы живые. А тут — спасение самки, благородный порыв, всё такое...

— Самка, говорите? — прищурился инспектор. — Это же мыслящие аборигены! Не полосатые, не крапчатые, а люди. Наши будущие враги, между прочим. А вы им генофонд улучшили. Теперь в их ДНК будет иммунитет… от нас.

Он сделал паузу, смерил командира взглядом и добавил:

— Поздравляю. Вы только что стали отцом биологического ружья замедленного действия.

-

Так однажды на третьей от жёлтого светила планете появилось на свет потомство, несущее в себе звёздную кровь, исчез сплошной волосяной покров, появилась гордая осанка, развились кич и интеллект, безверие и злоба, вера в человеческое всесилие и алчность к открытию и постижению мироздания, человечество поверило в себя и в захват новых миров, до конца не понимая и не осознавая для для чего и во имя кого это нужно.

-

Ух ты, ах ты, все мы диссертанты или

Будущее в кадре: как ИИ вдохновил новую волну сетевой фантастики

Развитие искусственного интеллекта стало не просто темой для научной фантастики — он сам превратился в её соавтора. Именно ИИ стал катализатором стремительного роста сетевой НФ, особенно в формате коротких видео — Reels, Shorts и TikTok-клипов. Это не случайность, а закономерный результат слияния технологий, сторителлинга и алгоритмов.

С одной стороны, ИИ вдохновляет авторов на новые сюжеты. Темы вроде цифрового бессмертия, восстания машин, симбиоза человека и алгоритма или виртуальных миров стали особенно актуальны. Они легко адаптируются в короткие, визуально насыщенные форматы, идеально подходящие для восприятия в соцсетях.

С другой стороны, сами инструменты ИИ — такие как ChatGPT, Midjourney, Runway или ElevenLabs — позволяют авторам без бюджета создавать полноценные мини-фильмы. Сценарий, визуал, озвучка, монтаж — всё это теперь доступно буквально с телефона. Благодаря этому фантастика стала по-настоящему демократичной: каждый может стать рассказчиком будущего.

Алгоритмы платформ тоже сыграли свою роль. Короткие видео с футуристическим антуражем, неожиданными поворотами и философскими вопросами отлично вписываются в ленту и получают высокий охват. Это создало целую волну новых авторов, которые сочетают фантастику, визуальное искусство и технологии.

Среди них —@victor54k, являющий параллельные миры и реальности на пересечении с нынешним перекрестком миров, @theaidreams, создающий мини-истории о будущем ИИ; @neuralnoir, погружающий зрителя в киберпанковские миры; @futureflashback, рассказывающий альтернативные истории, где ИИ уже управляет обществом. Эти авторы не просто фантазируют — они моделируют возможные сценарии развития человечества.

Таким образом, ИИ стал не только темой, но и средой, в которой рождается новая фантастика. Она быстрая, визуальная, интерактивная и доступная каждому. Это не просто бум — это новая эра цифрового воображения.

Веле Штылвелд: Старики и демоны

Веле Штылвелд: Старики и демоны

Ещё одна грустная сказка

Или
Сказание о низложенных демонах и вещих камнях

Когда-то, в незапамятные времена, небо было полем битвы. Там, в вышине, жили демоны — не те, что с рогами и хвостами, а те, что питались страхом, разлукой и утратой. Они были легки, как дым, и летали над землями, шепча в уши спящих тревожные сны. Их называли Летучими.

На земле же, в долинах и на холмах, жили старики. Они были не просто стариками — они были корнями своих деревень, хранителями памяти. Их волосы были белы, как иней, а глаза — как родники, в которых отражались века. Они не воевали, не кричали, не проклинали. Они сидели у печей, рассказывали сказки и клали ладони на землю, слушая её дыхание.

Но однажды демоны решили спуститься. Они хотели стереть с лица земли всё, что помнило. Они шептали: «Забудь», — и дома рушились. Они кричали: «Беги», — и люди уходили. Они шипели: «Ничего не осталось», — и сердца каменели.

Старики молчали. Они знали: чтобы победить демона, не нужно сражаться. Нужно помнить.

И тогда они встали. Один за другим. Их было немного — всего семеро. Они вышли на холм, где когда-то стояла старая церковь, и стали в круг. Под их ногами земля дрожала, но они не отступали. Они говорили не словами, а сердцем. Они вспоминали: как пахнет хлеб в печи, как смеётся внучка, как звучит колокольчик на шее у коровы. Они вспоминали всё, что демоны пытались стереть.

И тогда случилось чудо.

Старики начали превращаться в камни. Но не в мёртвые глыбы — в вещие камни. Каждый камень хранил голос, запах, прикосновение. Камни начали петь. Их песня была тиха, но сильна. Она поднималась к небу, и демоны, услышав её, начали терять силу. Их крылья вяли, их тела становились тяжёлыми, и один за другим они падали на землю.

Когда последний демон упал, небо очистилось. Люди вернулись. Они нашли камни и построили вокруг них дома. Каждый вечер они садились рядом и слушали: кто-то слышал голос матери, кто-то — смех друга, кто-то — шелест страниц любимой книги.

Так старики стали родиной. Каменной, но живой. И демоны больше не летали.

-

Макроэстетизм Веле Штылвелда — это не теория, не манифест, не школа. Это дыхание. Это способ смотреть на литературу как на орган живого мира, как на нервную систему цивилизации, как на зеркало, в котором отражается не только человек, но и его эпоха, его космос, его вина. Штылвелд не предлагает нам очередной набор правил — он предлагает масштаб. Он говорит: хватит копаться в пыли частностей, хватит прятаться за формой, хватит бояться пафоса. Литература должна снова стать большой. Она должна снова говорить о судьбах, о времени, о боли, о надежде. Не как лозунг, а как дыхание.

Макроэстетизм — это не просто «большая тема». Это внутренняя установка: писать так, как будто от этого зависит нечто большее, чем успех книги. Писать так, как будто ты разговариваешь с будущим. Или с прошлым. Или с теми, кто никогда не прочтёт тебя, но всё равно нуждается в твоём голосе. Это эстетика, в которой слово — не украшение, а действие. Не игра, а жест. Не стиль, а поступок.

Штылвелд не отрицает форму. Он не враг эксперимента. Но он требует зрелости. Он требует, чтобы за формой стояла душа. Чтобы за игрой стояла боль. Чтобы за иронией стояла любовь. Он пишет о «коммулятивной броне этики», о том, что писатель должен быть не просто наблюдателем, а участником. Не просто свидетелем, а соучастником. Он не верит в нейтральность. Он не верит в отстранённость. Он верит в сопричастность.

В его текстах — сны, которые снятся не одному человеку, а целому поколению. В них — города, которые одновременно и реальные, и мифические. В них — память, которая не принадлежит никому, но говорит со всеми. Макроэстетизм — это когда ты пишешь не о себе, а через себя. Когда ты становишься каналом для чего-то большего. Когда ты не боишься быть последним, кто говорит о совести. Или первым, кто говорит о прощении.

Это эстетика, в которой поэт — не ремесленник, а шаман. Не ремиксер, а свидетель. Не модник, а пророк. Это не значит, что нужно кричать. Это значит, что нужно слышать. И говорить — не для того, чтобы быть услышанным, а потому что молчать невозможно.

Макроэстетизм — это вызов. Это отказ от фрагментарности. От случайности. От «полустрочек». Это возвращение к целому. К тому, что больше нас. К тому, что требует не только ума, но и мужества. Потому что говорить о главном — страшно. Но ещё страшнее — молчать.

Вот почему Штылвелд важен. Не потому, что он предлагает ответы. А потому что он напоминает: литература — это не только зеркало, но и факел. Не только форма, но и огонь. Не только эстетика, но и этика. Не только текст, но и поступок. Макроэстетизм — это когда ты пишешь, как будто от этого зависит мир. Потому что, может быть, так оно и есть.

-

Miasta i język

(Города и язык)

Язык — не инструмент,  

а рана,  

через которую просачивается światło.  

Не тот, что слепит,  

а тот, что греет ладони,  

когда держишь чью-то память.

Я пишу не чтобы сказать —  

а чтобы не забыть.  

Чтобы города, что не спят,  

знали:  

кто-то всё ещё слышит,  

как они дышат.

Керчь — соль на губах,  

ветер, что знает мои детские тайны.  

Там камни помнят шаги,  

которых уже нет.  

Каждый закат —  

как прощание,  

что не случилось.

Харьков — строгий,  

но под трамвайным звоном  

шепчет: pamiętasz?  

Там я понял:  

«дом» — это и боль, и надежда.

Львів — kamienice,  

кофе, дождь,  

и воздух, что говорит  

тремя голосами сразу.  

Каждый — как сон,  

рассказанный по-разному,  

но о том же.

Луганськ —  

город, ставший тенью.  

Он не исчез —  

он ушёл вглубь.  

Там окна,  

в которых больше не горит свет,  

но я всё ещё вижу их во сне.

Одеса —  

полузабытая песня.  

Море и ирония.  

Даже боль там улыбается,  

даже прощание —  

с анекдотом на губах.

Житомир —  

время, что идёт в стороны.  

Сверни за угол —  

и ты в 1983-м.  

Или в себе.  

Там всё ещё живёт бабушка,  

которой давно нет,  

и кошка,  

что ждёт у двери.

Язык — это улица,  

выложенная булыжником.  

Каждое слово — шаг.  

Каждая пауза —  

трещина,  

в которую прорастает свет.

-

Я соберу себя по крохам,  

Я соберу себя в низги,  

Война — первейшая дурёха —  

Не ублажит собой мозги.  

В ужасной мантии из каверн,  

Пожаров, ужасов и лет,  

В которых я себя́ оставил,  

Возьму свой в будущность билет.  

Где жизнь играет на тальянке,  

Где вновь отчаянно весна  

Не будет больше иностранкой,  

Не станет жать на тормоза.  

И в этом свете — не из стали,  

А из надежды и любви —  

Мы, как ростки, сквозь боль восстанем,  

Чтоб жить, смеяться и цвести.  

Пусть мир не прячет больше лица,  

Пусть свет пробьётся сквозь любовь,  

Пусть вспыхнет радости зарница,  

И закипит от счастья кровь.

-

Веле Штылвелд: литературный эндшпиль 2025

Веле Штылвелд: литературный эндшпиль 2025

Притча о Папе, Которого Несут

В один из тех дней, когда чай в стакане кажется горьким, а тапочки — чужими, в доме на улице Забытой Памяти вспыхнула ссора.

— Папа дебил! — выкрикнул сын, уронив ложку в борщ.

— Папа дебил?! — отозвалась мать, не поднимая глаз от вязания. — Такого папу надо на руках носить!

— Скоро понесут, — прошептал кто-то из угла, и в доме стало тихо, как в синагоге после кадиша.

На следующее утро в дом вошёл раввин. Он не был приглашён — просто почувствовал, что в этом доме запахло последним словом. Он сел у окна, где когда-то сидел Папа, и сказал:

— В каждом доме есть Папа. Иногда он ворчит, иногда забывает, как зовут внуков, иногда спорит с телевизором. Но Папа — это не человек. Это сосуд. В нём хранятся все ваши обиды, все ваши шутки, все ваши шабаты. Когда вы кричите на Папу — вы кричите в сосуд. А когда сосуд треснет — всё выльется. И тогда вы будете ходить по лужам своей памяти.

Вечером соседи принесли свечи. Мать надела чёрное платье, которое берегла «на потом». Сын молчал. Он держал в руках тапочки — те самые, что казались чужими. Теперь они пахли папой.

— Несите, — сказала мать.

И они понесли. Не Папу — сосуд. Через двор, через улицу Забытой Памяти, к реке, где вода знала, как уносить то, что не сказано.

С тех пор каждый вечер в этом доме пьют чай. Горький, как надо. С сахаром ыприглядку... И каждый раз, когда кто-то говорит: «Папа был дебил», — кто-то другой отвечает: «Такого папу надо было на руках носить». И все смеются. Потому что знают: смех — это тоже ритуал. Чтобы не утонуть в лужах.

-

Притча о пришельце и цацках

Жил-был один инопланетянин. Давным-давно он прибыл на Землю и поселился среди людей. Был он существом любопытным, с тонкой душой и неуемной жаждой признания. Вознамерился он собрать себе целый иконостас культурологических побрякушек: «деятель», «лауреат», «заслуженный», «почётный» — всё, что блестит и звенит. Хотел, чтобы его замечали, хвалили, приглашали, цитировали, а лучше — завидовали.

Но не вышло.

Как ни старался он быть замеченным и признанным, получалось у него только быть подозрительным и изгнанным. Где бы ни появился — в клубе ли, в редакции, на симпозиуме или в подземном переходе — его встречали с настороженной вежливостью, а провожали с облегчением. Он только ступал на порог и говорил: «Здравствуйте», — как ему тут же радостно и дружелюбно отвечали: «До свидания».

Он не унывал. Но и не понимал.

А потом, в один из особенно тоскливых дней, с его родной планеты пришёл транш. По земным тугрикам выходило немало. И тогда он решил: раз не дают — куплю. Начал скупать все окрестные звания, регалии, грамоты, медали, сертификаты, таблички, бейджи, кубки, дипломы и даже пару мемориальных досок. Всё это он аккуратно ввинчивал в себя — в грудь, в лоб, в спину, в астральное тело. И стал он как новогодняя ёлка, только вместо игрушек — «почётный деятель», «академик без кафедры», «лауреат без премии», «эксперт по всему».

С тех пор как выйдет он на люди — так и блеснёт, как бывший диктатор золотыми зубами. И тут же на него сыпались дифирамбы, интервью, лайки, приглашения на панельные дискуссии и даже один подкаст. Местные зусулы, что годами сидели в очереди за признанием, скрипели зубами от зависти.

Но вот беда: с амбициями у него наступила полная амба. Всё, чего он хотел, он получил — но не понял зачем. И тогда он поумнел. Все свои цацки, бляшки, грамоты и регалии он сдал в основанный им же «Музей знатных иношельцев и проходимцев». Там они и пылятся до сих пор, вызывая у посетителей лёгкое недоумение и стойкое ощущение дежавю.

А сам он ушёл в тень. Иногда его можно встретить на задворках литературных фестивалей, где он тихо шепчет молодым авторам:  

— Не верьте в цацки. Верьте в голос. В свой. Пока он ещё не стал чужим.

И тогда он осознал, что:

Признание, купленное за тугрики, не заменит подлинного отклика. Оно может ослепить, но не согреть.  

Цацки — это не доказательство ценности, а лишь метки системы, где ценность измеряется формой, а не содержанием.  

Иногда путь к себе начинается с отказа от всего, что блестит. Особенно если блеск этот — чужой.Притча о пришельце и цацках

Жил-был один инопланетянин. Давным-давно он прибыл на Землю и поселился среди людей. Был он существом любопытным, с тонкой душой и неуемной жаждой признания. Вознамерился он собрать себе целый иконостас культурологических побрякушек: «деятель», «лауреат», «заслуженный», «почётный» — всё, что блестит и звенит. Хотел, чтобы его замечали, хвалили, приглашали, цитировали, а лучше — завидовали.

Но не вышло.

Как ни старался он быть замеченным и признанным, получалось у него только быть подозрительным и изгнанным. Где бы ни появился — в клубе ли, в редакции, на симпозиуме или в подземном переходе — его встречали с настороженной вежливостью, а провожали с облегчением. Он только ступал на порог и говорил: «Здравствуйте», — как ему тут же радостно и дружелюбно отвечали: «До свидания».

Он не унывал. Но и не понимал.

А потом, в один из особенно тоскливых дней, с его родной планеты пришёл транш. По земным тугрикам выходило немало. И тогда он решил: раз не дают — куплю. Начал скупать все окрестные звания, регалии, грамоты, медали, сертификаты, таблички, бейджи, кубки, дипломы и даже пару мемориальных досок. Всё это он аккуратно ввинчивал в себя — в грудь, в лоб, в спину, в астральное тело. И стал он как новогодняя ёлка, только вместо игрушек — «почётный деятель», «академик без кафедры», «лауреат без премии», «эксперт по всему».

С тех пор как выйдет он на люди — так и блеснёт, как бывший диктатор золотыми зубами. И тут же на него сыпались дифирамбы, интервью, лайки, приглашения на панельные дискуссии и даже один подкаст. Местные зусулы, что годами сидели в очереди за признанием, скрипели зубами от зависти.

Но вот беда: с амбициями у него наступила полная амба. Всё, чего он хотел, он получил — но не понял зачем. И тогда он поумнел. Все свои цацки, бляшки, грамоты и регалии он сдал в основанный им же «Музей знатных иношельцев и проходимцев». Там они и пылятся до сих пор, вызывая у посетителей лёгкое недоумение и стойкое ощущение дежавю.

А сам он ушёл в тень. Иногда его можно встретить на задворках литературных фестивалей, где он тихо шепчет молодым авторам:  

— Не верьте в цацки. Верьте в голос. В свой. Пока он ещё не стал чужим.

И тогда  осознал пришлый инопланетянин, что:

Признание, купленное за тугрики, не заменит подлинного отклика. Оно может ослепить, но не согреть.  

Цацки — это не доказательство ценности, а лишь метки системы, где ценность измеряется формой, а не содержанием.  

Иногда путь к себе начинается с отказа от всего, что блестит. Особенно если блеск этот — чужой.

-

«Сопроводительное существо»

Как только в парадном гаснет свет — а это случается всё чаще — я снова начинаю считать марши: по количеству этажей, умноженному на два. Это не просто привычка, это ритуал выживания. Каждый марш — как бой. Свет ушёл, и снова я — штурмую этажи. С одышкой, с осторожностью, с внутренним счётом, будто от этого зависит не только дыхание, но и сама возможность дойти.

В эти дни, когда над городом гудят налёты, когда шахеды кружат над крышами, как стервятники над уставшими телами, лестничные марши парадика становятся нашими тропами спасения. Мы — жители Прибрежного — больше не говорим «подъезд». Дети зовут его парадик, взрослые — просто «выход». А внизу, в сыром бетонном нутре, нас ждёт бомбик — бомбоубежище, которое не всегда встречает светом, но всегда — тишиной, в которой слышно, как бьются сердца.

В два часа ночи, на восьмом десятке лет, я спускаюсь в эту тьму. Не потому что хочу, а потому что иначе нельзя. И каждый раз, ступая в черноту, я чувствую, как рядом появляется она — охранительная тень. Иногда бесцветная, как воздух. Иногда — плотная, будто впитывает свет. Иногда — срывающаяся искрой, как внутренний разряд. Это не электричество. Это что-то живое. Оно идёт впереди, не оборачиваясь, но я знаю: оно здесь, чтобы я дошёл.

В бомбике храпят на лавочках очень потревоженные, уставшие люди. От двухлетних до моих седовласых сверстников. Некоторые ещё пытаются язвить — тихо, почти шёпотом, но выходит плохо. Слова срываются, как слёзы. От обиды. От усталости. От осознания, что жизнь, прожитая на этой, казалось бы, лепой земле, оказалась нелепой. Земля, которую кто-то для нас прежде создавал в виде гулага, теперь и вовсе стала общим бараком. Здесь правят страх, моление и отрешение от мирной жизни. Похоже, навсегда.

«Сопроводительное существо»

Как только в парадном гаснет свет — а это случается всё чаще — я снова начинаю считать марши: по количеству этажей, умноженному на два. Это не просто привычка, это ритуал выживания. Каждый марш — как бой. Свет ушёл, и снова я — штурмую этажи. С одышкой, с осторожностью, с внутренним счётом, будто от этого зависит не только дыхание, но и сама возможность дойти.

В эти дни, когда над городом гудят налёты, когда шахеды кружат над крышами, как стервятники над уставшими телами, лестничные марши парадика становятся нашими тропами спасения. Мы — жители Прибрежного — больше не говорим «подъезд». Дети зовут его парадик, взрослые — просто «выход». А внизу, в сыром бетонном нутре, нас ждёт бомбик — бомбоубежище, которое не всегда встречает светом, но всегда — тишиной, в которой слышно, как бьются сердца.

В два часа ночи, на восьмом десятке лет, я спускаюсь в эту тьму. Не потому что хочу, а потому что иначе нельзя. И каждый раз, ступая в черноту, я чувствую, как рядом появляется она — охранительная тень. Иногда бесцветная, как воздух. Иногда — плотная, будто впитывает свет. Иногда — срывающаяся искрой, как внутренний разряд. Это не электричество. Это что-то живое. Оно идёт впереди, не оборачиваясь, но я знаю: оно здесь, чтобы я дошёл.

В бомбике храпят на лавочках очень потревоженные, уставшие люди. От двухлетних до моих седовласых сверстников. Некоторые ещё пытаются язвить — тихо, почти шёпотом, но выходит плохо. Слова срываются, как слёзы. От обиды. От усталости. От осознания, что жизнь, прожитая на этой, казалось бы, лепой земле, оказалась нелепой. Земля, которую кто-то для нас прежде создавал в виде гулага, теперь и вовсе стала общим бараком. Здесь правят страх, моление и отрешение от мирной жизни. Похоже, навсегда.

-

Я литературный человек от самого рождения и нуждаюсь только в вашем участие, а оно может быть разноплановым, но просить я не умею, просто правдиво и честно создаю документ времени на подножном материале совести.Так что никаких призывов не будет. Я просто жду деловых предложений от медиа и сетевых изданий, он нашей власти, которая привычно молчит, будто документалистика в нашей стране не имеет права быть. Я писал, пишу и буду писать только на русском языке, без идиш, иврита, английского и украинского. Эти языки для других авторов, я же просто даю согласие на гонорарные переводы. Спасибо за понимание.

-

Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией:

---

🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌

В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе?

✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера.

🛸 Предлагаю апгрейд:
- Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь».
- Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?».
- Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся».

Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца.

💫 Пусть в 2026-м:
- Умножатся смыслы, а не конфликты.
- Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение.
- И каждый из нас будет апдейтом для мира.

С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе.

🚀 До встречи в следующей галактике!

-

Мы мастера одной эпохи,  
А посему закройте рты,  
Что вызревает в нас с подвохом,  
То и проходит в наши сны. 
 
Мы не для славы и почёта —  
Нам ближе шорох тишины,  
Где мысли с искрами упрека  
Сжигают суть до глубины. 
 
Но если разум рвёт оковы,  
И рифма — будто острый нож,  
Примите дар, он впрямь не новый—  
но не вмещается в нем ложь.
  
В нём — боль и свет, и смех, и страх,  
И век наш — в вечных постолах.
-
ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО
-


Марамои, халамидники,  
Шрайбер зухтеры, хламидники,  
Всех профессий учредители,  
Ради благости родителей —  
Исаак родил Шмуэля-Шпунтика,  
что в лавке торговал пустотой и фантиками,  
Шмуэль родил Гирша-Кальмана,  
что в цирке играл на флейте из мыла,  
Гирш родил Залмана-Зиппера,  
что застёгивал правду на молнию лжи,  
Залман родил Йосефа-Кликушу,  
что кричал «революция!» в пустом подвале,  
Йосеф родил Мойшу-Мимозу,  
что плакал над каждой газетной уткой,  
Мойша родил Хаима-Харузина,  
что рифмовал «пельмени» 
со «взбрыками времени» 
в подворотне,  
Хаим родил Беню-Безработного,  
что был профессором 
всех профессий и мастером ничего.  

И все они жили в одном подъезде,  
под лестницей, 
где пахнет капустой и вечностью,  
где каждый родил кого-то,  
а тот — ещё кого,  
и каждый — с дипломом,  
и каждый — с манией,  
и каждый — с песней,  
что поётся сквозь зубы,  
в ритме шагов по облупленному коридору,  
где стены слышали больше, чем архивы,  
и каждый — наследник,  
и каждый — основатель,  
и каждый — хламидник,  
и каждый — пророк.  

И все они нам надлежащий урок —  
что родословная — не оправдание,  
что сатира — это форма любви,  
что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене,  
и если уж быть потомком,  
то с песней,  
с флейтой из мыла,  
и с правдой,  
застёгнутой на молнию лжи.

---

Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники:

🎭 Сцена 1: Лавка пустоты
Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается.

🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки
Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет.

🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды
Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает.

📢 Сцена 4: Подвал революции
Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает.

📰 Сцена 5: Газетная утка
Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых.

✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок
Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл.

🪑 Сцена 7: Трон профессора всего
Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые.

-
-
🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега

Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику.

И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать.

Он пришёл в деревню и спросил:

— Почему вы грустите в Новый год?

Старейшина ответил:

— У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни.

Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса.

Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал:

— Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё.

И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега

Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику.

И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать.

Он пришёл в деревню и спросил:

— Почему вы грустите в Новый год?

Старейшина ответил:

— У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни.

Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса.

Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал:

— Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё.

И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

• 
  
• Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией:
• 
  

--- 🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌 В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе? ✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера. 🛸 Предлагаю апгрейд: - Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь». - Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?». - Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся». Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца. 💫 Пусть в 2026-м: - Умножатся смыслы, а не конфликты. - Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение. - И каждый из нас будет апдейтом для мира. С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе. 🚀 До встречи в следующей галактике! - Мы мастера одной эпохи, А посему закройте рты, Что вызревает в нас с подвохом, То и проходит в наши сны. Мы не для славы и почёта — Нам ближе шорох тишины, Где мысли с искрами упрека Сжигают суть до глубины. Но если разум рвёт оковы, И рифма — будто острый нож, Примите дар, он впрямь не новый— но не вмещается в нем ложь. В нём — боль и свет, и смех, и страх, И век наш — в вечных постолах. - ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО - Марамои, халамидники, Шрайбер зухтеры, хламидники, Всех профессий учредители, Ради благости родителей — Исаак родил Шмуэля-Шпунтика, что в лавке торговал пустотой и фантиками, Шмуэль родил Гирша-Кальмана, что в цирке играл на флейте из мыла, Гирш родил Залмана-Зиппера, что застёгивал правду на молнию лжи, Залман родил Йосефа-Кликушу, что кричал «революция!» в пустом подвале, Йосеф родил Мойшу-Мимозу, что плакал над каждой газетной уткой, Мойша родил Хаима-Харузина, что рифмовал «пельмени» со «взбрыками времени» в подворотне, Хаим родил Беню-Безработного, что был профессором всех профессий и мастером ничего. И все они жили в одном подъезде, под лестницей, где пахнет капустой и вечностью, где каждый родил кого-то, а тот — ещё кого, и каждый — с дипломом, и каждый — с манией, и каждый — с песней, что поётся сквозь зубы, в ритме шагов по облупленному коридору, где стены слышали больше, чем архивы, и каждый — наследник, и каждый — основатель, и каждый — хламидник, и каждый — пророк. И все они нам надлежащий урок — что родословная — не оправдание, что сатира — это форма любви, что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене, и если уж быть потомком, то с песней, с флейтой из мыла, и с правдой, застёгнутой на молнию лжи. --- Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники: 🎭 Сцена 1: Лавка пустоты Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается. 🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет. 🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает. 📢 Сцена 4: Подвал революции Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает. 📰 Сцена 5: Газетная утка Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых. ✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл. 🪑 Сцена 7: Трон профессора всего Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые. - - 🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

• Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.
• Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией: --- 🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌 В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе? ✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера. 🛸 Предлагаю апгрейд: - Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь». - Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?». - Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся». Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца. 💫 Пусть в 2026-м: - Умножатся смыслы, а не конфликты. - Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение. - И каждый из нас будет апдейтом для мира. С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе. 🚀 До встречи в следующей галактике! - Мы мастера одной эпохи, А посему закройте рты, Что вызревает в нас с подвохом, То и проходит в наши сны. Мы не для славы и почёта — Нам ближе шорох тишины, Где мысли с искрами упрека Сжигают суть до глубины. Но если разум рвёт оковы, И рифма — будто острый нож, Примите дар, он впрямь не новый— но не вмещается в нем ложь. В нём — боль и свет, и смех, и страх, И век наш — в вечных постолах. - ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО - Марамои, халамидники, Шрайбер зухтеры, хламидники, Всех профессий учредители, Ради благости родителей — Исаак родил Шмуэля-Шпунтика, что в лавке торговал пустотой и фантиками, Шмуэль родил Гирша-Кальмана, что в цирке играл на флейте из мыла, Гирш родил Залмана-Зиппера, что застёгивал правду на молнию лжи, Залман родил Йосефа-Кликушу, что кричал «революция!» в пустом подвале, Йосеф родил Мойшу-Мимозу, что плакал над каждой газетной уткой, Мойша родил Хаима-Харузина, что рифмовал «пельмени» со «взбрыками времени» в подворотне, Хаим родил Беню-Безработного, что был профессором всех профессий и мастером ничего. И все они жили в одном подъезде, под лестницей, где пахнет капустой и вечностью, где каждый родил кого-то, а тот — ещё кого, и каждый — с дипломом, и каждый — с манией, и каждый — с песней, что поётся сквозь зубы, в ритме шагов по облупленному коридору, где стены слышали больше, чем архивы, и каждый — наследник, и каждый — основатель, и каждый — хламидник, и каждый — пророк. И все они нам надлежащий урок — что родословная — не оправдание, что сатира — это форма любви, что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене, и если уж быть потомком, то с песней, с флейтой из мыла, и с правдой, застёгнутой на молнию лжи. --- Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники: 🎭 Сцена 1: Лавка пустоты Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается. 🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет. 🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает. 📢 Сцена 4: Подвал революции Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает. 📰 Сцена 5: Газетная утка Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых. ✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл. 🪑 Сцена 7: Трон профессора всего Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые. - - 🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.

Веле Штылвелд: Маритана, Согдиана и водичка из-под крана

Веле Штылвелд: Маритана, Согдиана и водичка из-под крана

-

«Согдиана, Бактрия и я: хроники несостоявшегося истфака».

Або не чиста українська вимова

Всё началось с того, что я решил поступать на истфак. Почему? Потому что история — это не только даты и битвы, но и возможность легально говорить умные вещи, не вставая с дивана. А ещё потому, что в школе я однажды получил пятёрку за сочинение о Куликовской битве, где Дмитрий Донской у меня сражался с татарами на танке. Учительница сказала: «Фантазия у тебя богатая, но с фактами надо работать». Я решил, что с фактами я поработаю — на истфаке.

Экзамен был устный. Билет мне достался с подвохом: «Бактрия и Согдиана в эпоху эллинизма». Я, конечно, слышал про Бактрию. Где-то между Афганистаном и фантазией. А Согдиана… ну, это, наверное, что-то из «Звёздных войн»?

Я начал бодро: «Бактрия — это, безусловно, важный регион, где Александр Македонский оставил свой след. Он там женился на Роксане, что, как известно, стало первым случаем международного брака, зарегистрированного в ЗАГСе Селевкидов». Экзаменатор, профессор с лицом, как будто он лично хоронил Дария III, кивнул. Я приободрился.

Но тут он спросил:  

— А что вы можете сказать о Согдиане?

Я замялся.  

— Согдиана… это… ну… это как Бактрия, только с другой стороны.

Профессор прищурился.  

— А вы знаете, где она находилась?

— Конечно, — соврал я. — Где-то между Самаркандом и… этим… ну, где сейчас Ташкент. Или наоборот. В общем, там, где тепло.

— А какие были особенности согдийской культуры?

— Они… пели. И танцевали. И торговали. Очень любили торговать. Особенно с Китаем. Шёлк, специи, всё такое.

Профессор вздохнул.  

— А скажите, молодой человек, вы по-украински говорите?

Я напрягся.  

— Та, звісно, балакаю. Але трохи з акцентом, бо я з… ну, з русифікованої родини.

Он кивнул.  

— А вы знаете, что у нас в университете украинская мова — это не просто мова, а идеологічна зброя?

Я кивнул.  

— Я готов вивчати. Навіть співати гімн щодня.

Он не улыбнулся.  

— А як буде «Бактрія» українською?

— Бактрія… — я замялся. — Бак… тря?

Он записал что-то в тетрадь. Я понял: всё. Истфак ускользает, как песок сквозь пальцы. Как согдийский купец, ускользающий от налогов.

Позже я узнал, что профессор был старым партийцем. В 80-х он преподавал «Историю КПСС», а теперь переквалифицировался в знатока эллинизма. Партийный билет он не сжёг, а аккуратно переложил в карман пиджака — на всякий случай. И, говорят, на собеседованиях он особенно не жаловал тех, кто говорил «шо» вместо «що».

Так я не поступил в КДУ им. Т.Г. Шевченко. Но зато теперь я знаю, что Бактрия — это не просто слово из кроссворда, а Согдиана — не планета из «Звёздных войн». А ещё я понял, что история — это не только про прошлое, но и про то, как тебя могут не взять в университет из-за неправильного ударения.

-

Заканчивается очередной четвертной год. Аквариум, сданный  мирному населению на ночь

Бездонные ночи накладываются друг на друга, как кальки с выцветшими тенями. Мы перетекаем в подземный аквариум прибрежного бомбика. Раньше, идя оттуда, можно было прикупить какую-нибудь снедь — хачапури, чай в пластиковом стаканчике, утреннюю тень продавщицы с хинкали. Теперь — остеклённый, пустой, серый аквариум с вывеской на дверях: «Помещение сдается». Ни тебе ночных продавщиц, ни утреннего пара. Вся жизнь вытекла из этих мест. Дай Бог, чтобы не навсегда.

Налобный южнокорейский фонарик пробивает окрестную огульную темноту. Пробегал комендант бомбика, как всегда, рубанул свет — оставил аварийный свет только в визгливом коридоре. В корридоре нося ся ночные дети, сорвавшиеся с дисциплинарных вожжей ктевские крошки енотвы. Теперь  поссать, и в медвежий уголок обетованный — только со своей подсветкой.

Внезапно подползла тётка в белобрысых буклях на соседнюю лавочку — к свету. Но тут же, по привычке, начала площадно обхаивать всё подряд. Мы, не сговариваясь, свет от старенького смарта и моего налобника перенаправили в пустой дальний угол. Нах! Хамка нехотя сначала отсела, а затем и вовсе вышла из бокса. Присосаться не удалось.

Впрочем, вскоре и ей, и нам пришлось возвращаться в наши обесточенные, ночные, Бомбежко-миры. Где мира не ожидается — как и прежде.

Так и сид , в темноте, где каждый свет — личный, и каждый угол — временный, мы даже иногда посто лежим на лавках, как рыбы в аквариуме,на  забытом на складе. Кто-то шепчет во сне, кто-то листает старые фото, кто-то просто дышит — глубоко, как будто под водой. И только редкий скрип двери, да шаги коменданта, да слабый отблеск фонарика — напоминают: мы ещё здесь. Мы ещё держим свет. Пока густые тени не пойдут в нас на рассвете.

-

Ночной странный приятель

Этот сон можно было бы назвать ночным кошмаром, если бы не одно «но». Он не пугал — он тревожил, но в этой тревоге было что-то родное, почти утешительное. Приснился он мне, как я понял позже, из-за бесконечных включений и отключений так называемого «военного» электричества. Свет вспыхивал и гас, как пульс умирающего города, и я, не выдержав, решил проверить, что происходит в доме.

Я вышел из квартиры, босиком, в полусне, и прошёл всего на один лестничный марш вниз. И вдруг — остолбенел. В холодном, словно газовом свете, как от старой камфорки, сидел огромный пёс. Свет дрожал, и вместе с ним дрожал воздух, а пёс скулил — не громко, но так, что сердце сжималось. Он был удивительным: не просто большой, а почти мифический. Его взгляд будто слизывал меня — не было в нём ни капли агрессии, только ожидание и... просьба.

Он не лаял, не рычал, не бросался. Но и не пускал меня дальше. Его тело было напряжено, как пружина, но не для прыжка — скорее, от страха быть покинутым. Он будто говорил: «Останься. Здесь, именно здесь, всё будет хорошо. Даже в этом мире, где всё разбито и обесточено. Только не оставляй меня одного».

Я стоял, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки мыслей: «Мне нужно поесть... Мне нужно вернуться...». А он будто слышал это и отвечал: «Ах, если бы... Но сейчас мне нужно, чтобы ты остался. Хотя бы ненадолго. Хотя бы до утра».

Я сел рядом. Он положил голову мне на колени. Свет снова мигнул, и я понял: он не просто пёс. Он — воплощение одиночества, страха, тоски, но и надежды. Он — мой ночной странный приятель. И пока я рядом, он не исчезнет. А когда исчезнет — возможно, вместе с ним уйдёт и часть той тьмы, что поселилась в нас всех.

Я закрыл глаза. Он дышал ровно. И я уснул. Не потому что было спокойно, а потому что рядом было существо, которому я был нужен. И, может быть, именно это — главное.

-

Булгаков с вами, черти мои.  

Так и хочется прошептать это вслед за собой — как заклинание, как горький тост за тех, кто ушёл, и за тех, кто остался с недочитанным романом в руках.

В ту пору, в 1976 году, я работал в Республиканском вычислительном центре Центрального статистического управления — РВЦ ЦСУ. А Валерка, мой приятель, тот самый, что через годы уехал в Нью-Йорк с белокурой Маринкой и сынком-футболистом, всё же заезжал в Киев — хоронить родителей. Уже работая охранником во Всемирном торговом центре. Вот-вот.

Погиб ли он — не знаю. Но мы вспоминали, как я вылил на пол в подсобке бутылку портвейна, чтобы он, перед отъездом, не захмелел. И как он на японской копировальной машине делал копии — одну, две, десять — текста Мастера и Маргариты, выданного на сутки. Кто-то здесь уже вспоминал те копии. Валерка сначала погнался за количеством — и его жухнули уже на 58-й странице: якобы сделал 12 копий. Но это — для меня, как заказчика. Себе же, как будущий учитель русского языка, он точно сделал одну или две полные. Потом зашухерился и, вроде бы, сбрехнув при этом, что, мол, это я сам начал Булгаковым приторговывать. Но я его за руку не ловил. А сам, в роли популяризатора, оскоромился: извёл недокопии Булгакова на собственные черновики.

И всё это — как сцена из романа, которого мы не дочитали.  

Булгаков с нами, черти мои.

Я потерпел фиаско перед девушкой, интернетовской в прошлом Людкой, которая в ту пору тоже собиралась в Нью-Йорк. Я не сдержал обещания — и потерял её. А у неё тогда было сложно и с женихами, и с головой. А Валерку в ту пору со мной прочно связала судьба — вплоть до его предполагаемой гибели во время подрыва башен-близнецов Всемирного торгового центра.

И вот я сижу, вспоминаю, как мы копировали Мастера, как портвейн стекал по плитке в компьютерной подсобке Чернобыльской школы, как Людка смотрела сквозь меня, как Валерка исчез в дыму. И всё это — как будто сцена, вырезанная из булгаковского черновика. Только вместо Воланда — электронная  японская копирка, вместо Берлиоза — охранник в небоскрёбе, вместо Маргариты — белокурая Маринка с сыном-футболистом.

Кто прожил эту проклятую Богом жизнь — тот поймёт.  

Дикий народ, дикие нравы.  

А вот трёп национал-мудаков — просто омерзителен.

Булгаков с вами.  

И с нами.  

И с теми, кто копировал роман, чтобы не забыть, а потом всё равно забыл. Или потерял. Или уехал. Или погиб.

-

Письмо по просьбе американской актрисы Сандры Буллок 

Русский оригинал (исправленный)

Что не хватает в текстах о тебе, Сандра? Какой-то приватной, домашней теплоты. Именно её мы ловили с самого первого появления твоих работ на наших телеэкранах. Мы наивно верили, что ты несёшь нам особую, тёплую правду. А потом начали показывать хроники — и оказалось, что и ты подвержена внешним косякам и сквознякам жизни. И сразу стало больно — до зубной боли в сердце.

А ведь нужен просто очень тёплый движ, житейский пассат, который увлекает и зовёт за тобой. Зачем? Чтобы наступало особое внутреннее успокоение — там, где другим достаточно сказать: «Я сделал это». Нам, в Киеве, этого было недостаточно. Мы хотели, чтобы тебя окутывала аура тихого и светлого счастья — и чтобы она обволакивала и нас, твоих подданных волшебного королевства счастья.

Верни себе эту ауру, светлая волшебница наших чуть притыренных дней — по сути, украденных у нас духовными сволочами. Тут бы добавить по-щенячьи: ав-ав-ав! Но наша задача — именно твоими усилиями просто оставаться людьми: чуть более счастливыми и чуть менее сирыми.

-