Веле Штылвелд: литературный эндшпиль 2025

Веле Штылвелд: литературный эндшпиль 2025

Притча о Папе, Которого Несут

В один из тех дней, когда чай в стакане кажется горьким, а тапочки — чужими, в доме на улице Забытой Памяти вспыхнула ссора.

— Папа дебил! — выкрикнул сын, уронив ложку в борщ.

— Папа дебил?! — отозвалась мать, не поднимая глаз от вязания. — Такого папу надо на руках носить!

— Скоро понесут, — прошептал кто-то из угла, и в доме стало тихо, как в синагоге после кадиша.

На следующее утро в дом вошёл раввин. Он не был приглашён — просто почувствовал, что в этом доме запахло последним словом. Он сел у окна, где когда-то сидел Папа, и сказал:

— В каждом доме есть Папа. Иногда он ворчит, иногда забывает, как зовут внуков, иногда спорит с телевизором. Но Папа — это не человек. Это сосуд. В нём хранятся все ваши обиды, все ваши шутки, все ваши шабаты. Когда вы кричите на Папу — вы кричите в сосуд. А когда сосуд треснет — всё выльется. И тогда вы будете ходить по лужам своей памяти.

Вечером соседи принесли свечи. Мать надела чёрное платье, которое берегла «на потом». Сын молчал. Он держал в руках тапочки — те самые, что казались чужими. Теперь они пахли папой.

— Несите, — сказала мать.

И они понесли. Не Папу — сосуд. Через двор, через улицу Забытой Памяти, к реке, где вода знала, как уносить то, что не сказано.

С тех пор каждый вечер в этом доме пьют чай. Горький, как надо. С сахаром ыприглядку... И каждый раз, когда кто-то говорит: «Папа был дебил», — кто-то другой отвечает: «Такого папу надо было на руках носить». И все смеются. Потому что знают: смех — это тоже ритуал. Чтобы не утонуть в лужах.

-

Притча о пришельце и цацках

Жил-был один инопланетянин. Давным-давно он прибыл на Землю и поселился среди людей. Был он существом любопытным, с тонкой душой и неуемной жаждой признания. Вознамерился он собрать себе целый иконостас культурологических побрякушек: «деятель», «лауреат», «заслуженный», «почётный» — всё, что блестит и звенит. Хотел, чтобы его замечали, хвалили, приглашали, цитировали, а лучше — завидовали.

Но не вышло.

Как ни старался он быть замеченным и признанным, получалось у него только быть подозрительным и изгнанным. Где бы ни появился — в клубе ли, в редакции, на симпозиуме или в подземном переходе — его встречали с настороженной вежливостью, а провожали с облегчением. Он только ступал на порог и говорил: «Здравствуйте», — как ему тут же радостно и дружелюбно отвечали: «До свидания».

Он не унывал. Но и не понимал.

А потом, в один из особенно тоскливых дней, с его родной планеты пришёл транш. По земным тугрикам выходило немало. И тогда он решил: раз не дают — куплю. Начал скупать все окрестные звания, регалии, грамоты, медали, сертификаты, таблички, бейджи, кубки, дипломы и даже пару мемориальных досок. Всё это он аккуратно ввинчивал в себя — в грудь, в лоб, в спину, в астральное тело. И стал он как новогодняя ёлка, только вместо игрушек — «почётный деятель», «академик без кафедры», «лауреат без премии», «эксперт по всему».

С тех пор как выйдет он на люди — так и блеснёт, как бывший диктатор золотыми зубами. И тут же на него сыпались дифирамбы, интервью, лайки, приглашения на панельные дискуссии и даже один подкаст. Местные зусулы, что годами сидели в очереди за признанием, скрипели зубами от зависти.

Но вот беда: с амбициями у него наступила полная амба. Всё, чего он хотел, он получил — но не понял зачем. И тогда он поумнел. Все свои цацки, бляшки, грамоты и регалии он сдал в основанный им же «Музей знатных иношельцев и проходимцев». Там они и пылятся до сих пор, вызывая у посетителей лёгкое недоумение и стойкое ощущение дежавю.

А сам он ушёл в тень. Иногда его можно встретить на задворках литературных фестивалей, где он тихо шепчет молодым авторам:  

— Не верьте в цацки. Верьте в голос. В свой. Пока он ещё не стал чужим.

И тогда он осознал, что:

Признание, купленное за тугрики, не заменит подлинного отклика. Оно может ослепить, но не согреть.  

Цацки — это не доказательство ценности, а лишь метки системы, где ценность измеряется формой, а не содержанием.  

Иногда путь к себе начинается с отказа от всего, что блестит. Особенно если блеск этот — чужой.Притча о пришельце и цацках

Жил-был один инопланетянин. Давным-давно он прибыл на Землю и поселился среди людей. Был он существом любопытным, с тонкой душой и неуемной жаждой признания. Вознамерился он собрать себе целый иконостас культурологических побрякушек: «деятель», «лауреат», «заслуженный», «почётный» — всё, что блестит и звенит. Хотел, чтобы его замечали, хвалили, приглашали, цитировали, а лучше — завидовали.

Но не вышло.

Как ни старался он быть замеченным и признанным, получалось у него только быть подозрительным и изгнанным. Где бы ни появился — в клубе ли, в редакции, на симпозиуме или в подземном переходе — его встречали с настороженной вежливостью, а провожали с облегчением. Он только ступал на порог и говорил: «Здравствуйте», — как ему тут же радостно и дружелюбно отвечали: «До свидания».

Он не унывал. Но и не понимал.

А потом, в один из особенно тоскливых дней, с его родной планеты пришёл транш. По земным тугрикам выходило немало. И тогда он решил: раз не дают — куплю. Начал скупать все окрестные звания, регалии, грамоты, медали, сертификаты, таблички, бейджи, кубки, дипломы и даже пару мемориальных досок. Всё это он аккуратно ввинчивал в себя — в грудь, в лоб, в спину, в астральное тело. И стал он как новогодняя ёлка, только вместо игрушек — «почётный деятель», «академик без кафедры», «лауреат без премии», «эксперт по всему».

С тех пор как выйдет он на люди — так и блеснёт, как бывший диктатор золотыми зубами. И тут же на него сыпались дифирамбы, интервью, лайки, приглашения на панельные дискуссии и даже один подкаст. Местные зусулы, что годами сидели в очереди за признанием, скрипели зубами от зависти.

Но вот беда: с амбициями у него наступила полная амба. Всё, чего он хотел, он получил — но не понял зачем. И тогда он поумнел. Все свои цацки, бляшки, грамоты и регалии он сдал в основанный им же «Музей знатных иношельцев и проходимцев». Там они и пылятся до сих пор, вызывая у посетителей лёгкое недоумение и стойкое ощущение дежавю.

А сам он ушёл в тень. Иногда его можно встретить на задворках литературных фестивалей, где он тихо шепчет молодым авторам:  

— Не верьте в цацки. Верьте в голос. В свой. Пока он ещё не стал чужим.

И тогда  осознал пришлый инопланетянин, что:

Признание, купленное за тугрики, не заменит подлинного отклика. Оно может ослепить, но не согреть.  

Цацки — это не доказательство ценности, а лишь метки системы, где ценность измеряется формой, а не содержанием.  

Иногда путь к себе начинается с отказа от всего, что блестит. Особенно если блеск этот — чужой.

-

«Сопроводительное существо»

Как только в парадном гаснет свет — а это случается всё чаще — я снова начинаю считать марши: по количеству этажей, умноженному на два. Это не просто привычка, это ритуал выживания. Каждый марш — как бой. Свет ушёл, и снова я — штурмую этажи. С одышкой, с осторожностью, с внутренним счётом, будто от этого зависит не только дыхание, но и сама возможность дойти.

В эти дни, когда над городом гудят налёты, когда шахеды кружат над крышами, как стервятники над уставшими телами, лестничные марши парадика становятся нашими тропами спасения. Мы — жители Прибрежного — больше не говорим «подъезд». Дети зовут его парадик, взрослые — просто «выход». А внизу, в сыром бетонном нутре, нас ждёт бомбик — бомбоубежище, которое не всегда встречает светом, но всегда — тишиной, в которой слышно, как бьются сердца.

В два часа ночи, на восьмом десятке лет, я спускаюсь в эту тьму. Не потому что хочу, а потому что иначе нельзя. И каждый раз, ступая в черноту, я чувствую, как рядом появляется она — охранительная тень. Иногда бесцветная, как воздух. Иногда — плотная, будто впитывает свет. Иногда — срывающаяся искрой, как внутренний разряд. Это не электричество. Это что-то живое. Оно идёт впереди, не оборачиваясь, но я знаю: оно здесь, чтобы я дошёл.

В бомбике храпят на лавочках очень потревоженные, уставшие люди. От двухлетних до моих седовласых сверстников. Некоторые ещё пытаются язвить — тихо, почти шёпотом, но выходит плохо. Слова срываются, как слёзы. От обиды. От усталости. От осознания, что жизнь, прожитая на этой, казалось бы, лепой земле, оказалась нелепой. Земля, которую кто-то для нас прежде создавал в виде гулага, теперь и вовсе стала общим бараком. Здесь правят страх, моление и отрешение от мирной жизни. Похоже, навсегда.

«Сопроводительное существо»

Как только в парадном гаснет свет — а это случается всё чаще — я снова начинаю считать марши: по количеству этажей, умноженному на два. Это не просто привычка, это ритуал выживания. Каждый марш — как бой. Свет ушёл, и снова я — штурмую этажи. С одышкой, с осторожностью, с внутренним счётом, будто от этого зависит не только дыхание, но и сама возможность дойти.

В эти дни, когда над городом гудят налёты, когда шахеды кружат над крышами, как стервятники над уставшими телами, лестничные марши парадика становятся нашими тропами спасения. Мы — жители Прибрежного — больше не говорим «подъезд». Дети зовут его парадик, взрослые — просто «выход». А внизу, в сыром бетонном нутре, нас ждёт бомбик — бомбоубежище, которое не всегда встречает светом, но всегда — тишиной, в которой слышно, как бьются сердца.

В два часа ночи, на восьмом десятке лет, я спускаюсь в эту тьму. Не потому что хочу, а потому что иначе нельзя. И каждый раз, ступая в черноту, я чувствую, как рядом появляется она — охранительная тень. Иногда бесцветная, как воздух. Иногда — плотная, будто впитывает свет. Иногда — срывающаяся искрой, как внутренний разряд. Это не электричество. Это что-то живое. Оно идёт впереди, не оборачиваясь, но я знаю: оно здесь, чтобы я дошёл.

В бомбике храпят на лавочках очень потревоженные, уставшие люди. От двухлетних до моих седовласых сверстников. Некоторые ещё пытаются язвить — тихо, почти шёпотом, но выходит плохо. Слова срываются, как слёзы. От обиды. От усталости. От осознания, что жизнь, прожитая на этой, казалось бы, лепой земле, оказалась нелепой. Земля, которую кто-то для нас прежде создавал в виде гулага, теперь и вовсе стала общим бараком. Здесь правят страх, моление и отрешение от мирной жизни. Похоже, навсегда.

-

Я литературный человек от самого рождения и нуждаюсь только в вашем участие, а оно может быть разноплановым, но просить я не умею, просто правдиво и честно создаю документ времени на подножном материале совести.Так что никаких призывов не будет. Я просто жду деловых предложений от медиа и сетевых изданий, он нашей власти, которая привычно молчит, будто документалистика в нашей стране не имеет права быть. Я писал, пишу и буду писать только на русском языке, без идиш, иврита, английского и украинского. Эти языки для других авторов, я же просто даю согласие на гонорарные переводы. Спасибо за понимание.

-

Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией:

---

🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌

В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе?

✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера.

🛸 Предлагаю апгрейд:
- Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь».
- Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?».
- Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся».

Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца.

💫 Пусть в 2026-м:
- Умножатся смыслы, а не конфликты.
- Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение.
- И каждый из нас будет апдейтом для мира.

С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе.

🚀 До встречи в следующей галактике!

-

Мы мастера одной эпохи,  
А посему закройте рты,  
Что вызревает в нас с подвохом,  
То и проходит в наши сны. 
 
Мы не для славы и почёта —  
Нам ближе шорох тишины,  
Где мысли с искрами упрека  
Сжигают суть до глубины. 
 
Но если разум рвёт оковы,  
И рифма — будто острый нож,  
Примите дар, он впрямь не новый—  
но не вмещается в нем ложь.
  
В нём — боль и свет, и смех, и страх,  
И век наш — в вечных постолах.
-
ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО
-


Марамои, халамидники,  
Шрайбер зухтеры, хламидники,  
Всех профессий учредители,  
Ради благости родителей —  
Исаак родил Шмуэля-Шпунтика,  
что в лавке торговал пустотой и фантиками,  
Шмуэль родил Гирша-Кальмана,  
что в цирке играл на флейте из мыла,  
Гирш родил Залмана-Зиппера,  
что застёгивал правду на молнию лжи,  
Залман родил Йосефа-Кликушу,  
что кричал «революция!» в пустом подвале,  
Йосеф родил Мойшу-Мимозу,  
что плакал над каждой газетной уткой,  
Мойша родил Хаима-Харузина,  
что рифмовал «пельмени» 
со «взбрыками времени» 
в подворотне,  
Хаим родил Беню-Безработного,  
что был профессором 
всех профессий и мастером ничего.  

И все они жили в одном подъезде,  
под лестницей, 
где пахнет капустой и вечностью,  
где каждый родил кого-то,  
а тот — ещё кого,  
и каждый — с дипломом,  
и каждый — с манией,  
и каждый — с песней,  
что поётся сквозь зубы,  
в ритме шагов по облупленному коридору,  
где стены слышали больше, чем архивы,  
и каждый — наследник,  
и каждый — основатель,  
и каждый — хламидник,  
и каждый — пророк.  

И все они нам надлежащий урок —  
что родословная — не оправдание,  
что сатира — это форма любви,  
что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене,  
и если уж быть потомком,  
то с песней,  
с флейтой из мыла,  
и с правдой,  
застёгнутой на молнию лжи.

---

Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники:

🎭 Сцена 1: Лавка пустоты
Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается.

🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки
Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет.

🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды
Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает.

📢 Сцена 4: Подвал революции
Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает.

📰 Сцена 5: Газетная утка
Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых.

✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок
Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл.

🪑 Сцена 7: Трон профессора всего
Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые.

-
-
🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега

Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику.

И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать.

Он пришёл в деревню и спросил:

— Почему вы грустите в Новый год?

Старейшина ответил:

— У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни.

Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса.

Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал:

— Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё.

И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега

Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику.

И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать.

Он пришёл в деревню и спросил:

— Почему вы грустите в Новый год?

Старейшина ответил:

— У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни.

Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса.

Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал:

— Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё.

И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.Веле Штылвелд: Марамои, халамидники

• 
  
• Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией:
• 
  

--- 🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌 В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе? ✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера. 🛸 Предлагаю апгрейд: - Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь». - Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?». - Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся». Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца. 💫 Пусть в 2026-м: - Умножатся смыслы, а не конфликты. - Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение. - И каждый из нас будет апдейтом для мира. С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе. 🚀 До встречи в следующей галактике! - Мы мастера одной эпохи, А посему закройте рты, Что вызревает в нас с подвохом, То и проходит в наши сны. Мы не для славы и почёта — Нам ближе шорох тишины, Где мысли с искрами упрека Сжигают суть до глубины. Но если разум рвёт оковы, И рифма — будто острый нож, Примите дар, он впрямь не новый— но не вмещается в нем ложь. В нём — боль и свет, и смех, и страх, И век наш — в вечных постолах. - ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО - Марамои, халамидники, Шрайбер зухтеры, хламидники, Всех профессий учредители, Ради благости родителей — Исаак родил Шмуэля-Шпунтика, что в лавке торговал пустотой и фантиками, Шмуэль родил Гирша-Кальмана, что в цирке играл на флейте из мыла, Гирш родил Залмана-Зиппера, что застёгивал правду на молнию лжи, Залман родил Йосефа-Кликушу, что кричал «революция!» в пустом подвале, Йосеф родил Мойшу-Мимозу, что плакал над каждой газетной уткой, Мойша родил Хаима-Харузина, что рифмовал «пельмени» со «взбрыками времени» в подворотне, Хаим родил Беню-Безработного, что был профессором всех профессий и мастером ничего. И все они жили в одном подъезде, под лестницей, где пахнет капустой и вечностью, где каждый родил кого-то, а тот — ещё кого, и каждый — с дипломом, и каждый — с манией, и каждый — с песней, что поётся сквозь зубы, в ритме шагов по облупленному коридору, где стены слышали больше, чем архивы, и каждый — наследник, и каждый — основатель, и каждый — хламидник, и каждый — пророк. И все они нам надлежащий урок — что родословная — не оправдание, что сатира — это форма любви, что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене, и если уж быть потомком, то с песней, с флейтой из мыла, и с правдой, застёгнутой на молнию лжи. --- Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники: 🎭 Сцена 1: Лавка пустоты Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается. 🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет. 🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает. 📢 Сцена 4: Подвал революции Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает. 📰 Сцена 5: Газетная утка Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых. ✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл. 🪑 Сцена 7: Трон профессора всего Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые. - - 🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый.

• Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.
• Вот новогодняя речь, идеально заточенная под Facebook будущего — без срачей, с космолингво и максимальной эмпатией: --- 🌌🎆 Космодрузья, звёздные фолловеры и все, кто на этой орбите! 🎆🌌 В этот момент, когда старый год складывает крылья, а новый уже готов к старту, хочу сказать вам нечто важное. Мы живём в эпоху, где каждый пост может стать триггером, а каждый комментарий — полем битвы. Но, может, пора иначе? ✨ Пусть 2026 станет годом великого сос-страдания. Не жалости, нет. А именно той глубокой способности чувствовать другого, слышать, понимать, быть рядом. Неважно, на каком языке ты тарабанишь — будь то земной, лунный или космолингво, — важно, чтобы в словах было больше тепла, чем триггера. 🛸 Предлагаю апгрейд: - Вместо «ты не прав» — «расскажи, как ты это видишь». - Вместо «опять эти» — «чем ты живёшь, друг?». - Вместо «удаляю из друзей» — «давай лучше созвонимся». Пусть в новом году каждый из нас станет антеннами добра. Ловите сигналы любви, передавайте волны поддержки, ретранслируйте свет. И да, давайте учиться говорить на языке, который не делит, а соединяет. Космолингво — это не про грамматику, это про вибрацию сердца. 💫 Пусть в 2026-м: - Умножатся смыслы, а не конфликты. - Алгоритмы подсовывают не срачи, а вдохновение. - И каждый из нас будет апдейтом для мира. С Новым годом, мои цифровые и настоящие! Пусть будет мир. Пусть будет любовь. Пусть будет Wi-Fi в душе. 🚀 До встречи в следующей галактике! - Мы мастера одной эпохи, А посему закройте рты, Что вызревает в нас с подвохом, То и проходит в наши сны. Мы не для славы и почёта — Нам ближе шорох тишины, Где мысли с искрами упрека Сжигают суть до глубины. Но если разум рвёт оковы, И рифма — будто острый нож, Примите дар, он впрямь не новый— но не вмещается в нем ложь. В нём — боль и свет, и смех, и страх, И век наш — в вечных постолах. - ЛЕСТНИЧНАЯ ЛИТУРГИЯ РОДА ЗЕМНОГО - Марамои, халамидники, Шрайбер зухтеры, хламидники, Всех профессий учредители, Ради благости родителей — Исаак родил Шмуэля-Шпунтика, что в лавке торговал пустотой и фантиками, Шмуэль родил Гирша-Кальмана, что в цирке играл на флейте из мыла, Гирш родил Залмана-Зиппера, что застёгивал правду на молнию лжи, Залман родил Йосефа-Кликушу, что кричал «революция!» в пустом подвале, Йосеф родил Мойшу-Мимозу, что плакал над каждой газетной уткой, Мойша родил Хаима-Харузина, что рифмовал «пельмени» со «взбрыками времени» в подворотне, Хаим родил Беню-Безработного, что был профессором всех профессий и мастером ничего. И все они жили в одном подъезде, под лестницей, где пахнет капустой и вечностью, где каждый родил кого-то, а тот — ещё кого, и каждый — с дипломом, и каждый — с манией, и каждый — с песней, что поётся сквозь зубы, в ритме шагов по облупленному коридору, где стены слышали больше, чем архивы, и каждый — наследник, и каждый — основатель, и каждый — хламидник, и каждый — пророк. И все они нам надлежащий урок — что родословная — не оправдание, что сатира — это форма любви, что в каждом из нас — по Шмуэлю и Бене, и если уж быть потомком, то с песней, с флейтой из мыла, и с правдой, застёгнутой на молнию лжи. --- Вот серия сцен лестничной литургии поколений, как театральная пьеса в семи актах. Каждая иллюстрация — это кадр из абсурдной, иронической, но нежной хроники: 🎭 Сцена 1: Лавка пустоты Шмуэль-Шпунтик торгует фантиками и пустыми коробками. Лавка — из ящиков, стены — в квитанциях. Клиенты невидимы, но он улыбается. 🎪 Сцена 2: Цирк мыльной музыки Гирш-Кальман играет на флейте из мыла. Бублики пузырей летят в тень зрителей. Купол цирка — из газет. 🧵 Сцена 3: Ателье лжи и надежды Залман-Зиппер застёгивает пальто из сшитых слухов. Катушки подписаны: «правда», «надежда», «сплетня». Свет мигает. 📢 Сцена 4: Подвал революции Йосеф-Кликуша кричит «Революция!» в пустоту. Он стоит на ящике, вокруг — обрывки листовок. Крыса слушает. 📰 Сцена 5: Газетная утка Мойша-Мимоза плачет в скомканную газету. Заголовки — абсурд. Голуби клюют крошки в форме запятых. ✍️ Сцена 6: Поэтический закоулок Хаим-Харузин пишет на стене: «пельмени» — «времени». Стена шепчет в ответ. Мел — как волшебный жезл. 🪑 Сцена 7: Трон профессора всего Беня-Безработный сидит на сломанном стуле. В одной руке — диплом, в другой — чай. Вокруг — символы профессий, слегка сдутые. - - 🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.🎄 Сказка о юном волшебнике и стране без снега Жила-была на краю света страна, где никогда не шёл снег. Солнце там светило круглый год, а земля трескалась от жажды. Люди в той стране были добрыми, но уставшими — ведь воды у них почти не было. Даже дети знали, что утро начинается не с завтрака, а с долгой дороги к далёкому источнику. И вот однажды, в канун Нового года, в эту страну пришёл мальчик. Он был не стар и не мал — лет шести, с глазами, в которых отражалось небо, и с сердцем, полным света. Его звали Лиан, и он был юным волшебником. Но не таким, что машет палочкой и вызывает фейерверки. Его магия была тише: она жила в его вере, что добро возможно, и в его умении слушать. Он пришёл в деревню и спросил: — Почему вы грустите в Новый год? Старейшина ответил: — У нас нет воды, а без воды нет ни праздника, ни жизни. Лиан задумался. Он не знал заклинаний дождя, но знал, как зарабатывать добро. Он начал помогать: носил тяжёлые кувшины, чинил крыши, учил детей читать. А по вечерам рассказывал сказки — о снежных странах, где вода льётся из стен, и о людях, которые верят в чудеса. Слух о нём разнёсся по округе. Люди из соседних деревень приходили посмотреть на мальчика, который не приносил воду — но приносил надежду. И однажды, в самую длинную ночь года, он встал на холм и сказал: — Я не могу вызвать дождь. Но я могу построить колодец. Один. А потом — ещё. И он начал. Камень за камнем, с помощью тех, кто верил. Он не был один — к нему присоединились дети, взрослые, даже старики. Вместе они вырыли первый колодец. Потом второй. Потом десятый. Прошли годы. Лиан вырос. Ему исполнилось 33. Он стал добрым магом — не потому, что умел творить чудеса, а потому что умел вдохновлять других на добрые поступки . В его стране всё ещё не было снега, но теперь в ней была вода.

Веле Штылвелд: Маритана, Согдиана и водичка из-под крана

Веле Штылвелд: Маритана, Согдиана и водичка из-под крана

-

«Согдиана, Бактрия и я: хроники несостоявшегося истфака».

Або не чиста українська вимова

Всё началось с того, что я решил поступать на истфак. Почему? Потому что история — это не только даты и битвы, но и возможность легально говорить умные вещи, не вставая с дивана. А ещё потому, что в школе я однажды получил пятёрку за сочинение о Куликовской битве, где Дмитрий Донской у меня сражался с татарами на танке. Учительница сказала: «Фантазия у тебя богатая, но с фактами надо работать». Я решил, что с фактами я поработаю — на истфаке.

Экзамен был устный. Билет мне достался с подвохом: «Бактрия и Согдиана в эпоху эллинизма». Я, конечно, слышал про Бактрию. Где-то между Афганистаном и фантазией. А Согдиана… ну, это, наверное, что-то из «Звёздных войн»?

Я начал бодро: «Бактрия — это, безусловно, важный регион, где Александр Македонский оставил свой след. Он там женился на Роксане, что, как известно, стало первым случаем международного брака, зарегистрированного в ЗАГСе Селевкидов». Экзаменатор, профессор с лицом, как будто он лично хоронил Дария III, кивнул. Я приободрился.

Но тут он спросил:  

— А что вы можете сказать о Согдиане?

Я замялся.  

— Согдиана… это… ну… это как Бактрия, только с другой стороны.

Профессор прищурился.  

— А вы знаете, где она находилась?

— Конечно, — соврал я. — Где-то между Самаркандом и… этим… ну, где сейчас Ташкент. Или наоборот. В общем, там, где тепло.

— А какие были особенности согдийской культуры?

— Они… пели. И танцевали. И торговали. Очень любили торговать. Особенно с Китаем. Шёлк, специи, всё такое.

Профессор вздохнул.  

— А скажите, молодой человек, вы по-украински говорите?

Я напрягся.  

— Та, звісно, балакаю. Але трохи з акцентом, бо я з… ну, з русифікованої родини.

Он кивнул.  

— А вы знаете, что у нас в университете украинская мова — это не просто мова, а идеологічна зброя?

Я кивнул.  

— Я готов вивчати. Навіть співати гімн щодня.

Он не улыбнулся.  

— А як буде «Бактрія» українською?

— Бактрія… — я замялся. — Бак… тря?

Он записал что-то в тетрадь. Я понял: всё. Истфак ускользает, как песок сквозь пальцы. Как согдийский купец, ускользающий от налогов.

Позже я узнал, что профессор был старым партийцем. В 80-х он преподавал «Историю КПСС», а теперь переквалифицировался в знатока эллинизма. Партийный билет он не сжёг, а аккуратно переложил в карман пиджака — на всякий случай. И, говорят, на собеседованиях он особенно не жаловал тех, кто говорил «шо» вместо «що».

Так я не поступил в КДУ им. Т.Г. Шевченко. Но зато теперь я знаю, что Бактрия — это не просто слово из кроссворда, а Согдиана — не планета из «Звёздных войн». А ещё я понял, что история — это не только про прошлое, но и про то, как тебя могут не взять в университет из-за неправильного ударения.

-

Заканчивается очередной четвертной год. Аквариум, сданный  мирному населению на ночь

Бездонные ночи накладываются друг на друга, как кальки с выцветшими тенями. Мы перетекаем в подземный аквариум прибрежного бомбика. Раньше, идя оттуда, можно было прикупить какую-нибудь снедь — хачапури, чай в пластиковом стаканчике, утреннюю тень продавщицы с хинкали. Теперь — остеклённый, пустой, серый аквариум с вывеской на дверях: «Помещение сдается». Ни тебе ночных продавщиц, ни утреннего пара. Вся жизнь вытекла из этих мест. Дай Бог, чтобы не навсегда.

Налобный южнокорейский фонарик пробивает окрестную огульную темноту. Пробегал комендант бомбика, как всегда, рубанул свет — оставил аварийный свет только в визгливом коридоре. В корридоре нося ся ночные дети, сорвавшиеся с дисциплинарных вожжей ктевские крошки енотвы. Теперь  поссать, и в медвежий уголок обетованный — только со своей подсветкой.

Внезапно подползла тётка в белобрысых буклях на соседнюю лавочку — к свету. Но тут же, по привычке, начала площадно обхаивать всё подряд. Мы, не сговариваясь, свет от старенького смарта и моего налобника перенаправили в пустой дальний угол. Нах! Хамка нехотя сначала отсела, а затем и вовсе вышла из бокса. Присосаться не удалось.

Впрочем, вскоре и ей, и нам пришлось возвращаться в наши обесточенные, ночные, Бомбежко-миры. Где мира не ожидается — как и прежде.

Так и сид , в темноте, где каждый свет — личный, и каждый угол — временный, мы даже иногда посто лежим на лавках, как рыбы в аквариуме,на  забытом на складе. Кто-то шепчет во сне, кто-то листает старые фото, кто-то просто дышит — глубоко, как будто под водой. И только редкий скрип двери, да шаги коменданта, да слабый отблеск фонарика — напоминают: мы ещё здесь. Мы ещё держим свет. Пока густые тени не пойдут в нас на рассвете.

-

Ночной странный приятель

Этот сон можно было бы назвать ночным кошмаром, если бы не одно «но». Он не пугал — он тревожил, но в этой тревоге было что-то родное, почти утешительное. Приснился он мне, как я понял позже, из-за бесконечных включений и отключений так называемого «военного» электричества. Свет вспыхивал и гас, как пульс умирающего города, и я, не выдержав, решил проверить, что происходит в доме.

Я вышел из квартиры, босиком, в полусне, и прошёл всего на один лестничный марш вниз. И вдруг — остолбенел. В холодном, словно газовом свете, как от старой камфорки, сидел огромный пёс. Свет дрожал, и вместе с ним дрожал воздух, а пёс скулил — не громко, но так, что сердце сжималось. Он был удивительным: не просто большой, а почти мифический. Его взгляд будто слизывал меня — не было в нём ни капли агрессии, только ожидание и... просьба.

Он не лаял, не рычал, не бросался. Но и не пускал меня дальше. Его тело было напряжено, как пружина, но не для прыжка — скорее, от страха быть покинутым. Он будто говорил: «Останься. Здесь, именно здесь, всё будет хорошо. Даже в этом мире, где всё разбито и обесточено. Только не оставляй меня одного».

Я стоял, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки мыслей: «Мне нужно поесть... Мне нужно вернуться...». А он будто слышал это и отвечал: «Ах, если бы... Но сейчас мне нужно, чтобы ты остался. Хотя бы ненадолго. Хотя бы до утра».

Я сел рядом. Он положил голову мне на колени. Свет снова мигнул, и я понял: он не просто пёс. Он — воплощение одиночества, страха, тоски, но и надежды. Он — мой ночной странный приятель. И пока я рядом, он не исчезнет. А когда исчезнет — возможно, вместе с ним уйдёт и часть той тьмы, что поселилась в нас всех.

Я закрыл глаза. Он дышал ровно. И я уснул. Не потому что было спокойно, а потому что рядом было существо, которому я был нужен. И, может быть, именно это — главное.

-

Булгаков с вами, черти мои.  

Так и хочется прошептать это вслед за собой — как заклинание, как горький тост за тех, кто ушёл, и за тех, кто остался с недочитанным романом в руках.

В ту пору, в 1976 году, я работал в Республиканском вычислительном центре Центрального статистического управления — РВЦ ЦСУ. А Валерка, мой приятель, тот самый, что через годы уехал в Нью-Йорк с белокурой Маринкой и сынком-футболистом, всё же заезжал в Киев — хоронить родителей. Уже работая охранником во Всемирном торговом центре. Вот-вот.

Погиб ли он — не знаю. Но мы вспоминали, как я вылил на пол в подсобке бутылку портвейна, чтобы он, перед отъездом, не захмелел. И как он на японской копировальной машине делал копии — одну, две, десять — текста Мастера и Маргариты, выданного на сутки. Кто-то здесь уже вспоминал те копии. Валерка сначала погнался за количеством — и его жухнули уже на 58-й странице: якобы сделал 12 копий. Но это — для меня, как заказчика. Себе же, как будущий учитель русского языка, он точно сделал одну или две полные. Потом зашухерился и, вроде бы, сбрехнув при этом, что, мол, это я сам начал Булгаковым приторговывать. Но я его за руку не ловил. А сам, в роли популяризатора, оскоромился: извёл недокопии Булгакова на собственные черновики.

И всё это — как сцена из романа, которого мы не дочитали.  

Булгаков с нами, черти мои.

Я потерпел фиаско перед девушкой, интернетовской в прошлом Людкой, которая в ту пору тоже собиралась в Нью-Йорк. Я не сдержал обещания — и потерял её. А у неё тогда было сложно и с женихами, и с головой. А Валерку в ту пору со мной прочно связала судьба — вплоть до его предполагаемой гибели во время подрыва башен-близнецов Всемирного торгового центра.

И вот я сижу, вспоминаю, как мы копировали Мастера, как портвейн стекал по плитке в компьютерной подсобке Чернобыльской школы, как Людка смотрела сквозь меня, как Валерка исчез в дыму. И всё это — как будто сцена, вырезанная из булгаковского черновика. Только вместо Воланда — электронная  японская копирка, вместо Берлиоза — охранник в небоскрёбе, вместо Маргариты — белокурая Маринка с сыном-футболистом.

Кто прожил эту проклятую Богом жизнь — тот поймёт.  

Дикий народ, дикие нравы.  

А вот трёп национал-мудаков — просто омерзителен.

Булгаков с вами.  

И с нами.  

И с теми, кто копировал роман, чтобы не забыть, а потом всё равно забыл. Или потерял. Или уехал. Или погиб.

-

Письмо по просьбе американской актрисы Сандры Буллок 

Русский оригинал (исправленный)

Что не хватает в текстах о тебе, Сандра? Какой-то приватной, домашней теплоты. Именно её мы ловили с самого первого появления твоих работ на наших телеэкранах. Мы наивно верили, что ты несёшь нам особую, тёплую правду. А потом начали показывать хроники — и оказалось, что и ты подвержена внешним косякам и сквознякам жизни. И сразу стало больно — до зубной боли в сердце.

А ведь нужен просто очень тёплый движ, житейский пассат, который увлекает и зовёт за тобой. Зачем? Чтобы наступало особое внутреннее успокоение — там, где другим достаточно сказать: «Я сделал это». Нам, в Киеве, этого было недостаточно. Мы хотели, чтобы тебя окутывала аура тихого и светлого счастья — и чтобы она обволакивала и нас, твоих подданных волшебного королевства счастья.

Верни себе эту ауру, светлая волшебница наших чуть притыренных дней — по сути, украденных у нас духовными сволочами. Тут бы добавить по-щенячьи: ав-ав-ав! Но наша задача — именно твоими усилиями просто оставаться людьми: чуть более счастливыми и чуть менее сирыми.

-

Веле Штылвелд: Зов Марса

Веле Штылвелд: Зов Марса

-

К чему нас готовит извечный зов Марса  или что нас ожидает завтра

Когда человечество впервые обнаружило следы древних порталов, скрытых в глубинах Атлантики, это стало не просто археологической сенсацией — это стало откровением. Порталы, покрытые кораллами и временем, хранили в себе не только технологию, но и память о тех, кто уже однажды покинул Землю. Коловороты — устройства, способные пробуривать ткань пространства, — были активированы вновь. Их задача была проста: собрать образцы марсианской пыли, зафиксировать временные аномалии и вернуться обратно, не нарушив хрупкий баланс между мирами. Но за каждым таким экспериментом стояла надежда: повторить путь предков, восстановить утерянную связь с Красной планетой.

Пока учёные спорили о природе этих артефактов, в отдалённых уголках планеты — в Андах, на Памире, в ледяных пустынях Антарктиды — начались работы по восстановлению других врат. Эти порталы, словно застывшие в ожидании, хранили в себе энергию, которую Земля, казалось, вновь готова была пробудить. Каждый новый запуск коловорота приближал момент, когда первый человек за тысячелетия вновь ступит на Марс не в скафандре, а в лёгкой одежде, как в былые времена, когда атмосфера планеты ещё дышала жизнью.

Но Марс, несмотря на свою древнюю связь с Землёй, оказался не тем, кто готов был принять человечество с распростёртыми объятиями. Его пыльные равнины, застывшие каньоны и ледяные шапки не могли удовлетворить растущие амбиции нового человечества. Люди, привыкшие к комфорту, к мгновенной связи, к бесконечному потреблению, быстро поняли: Марс — лишь перевалочный пункт. Он — воспоминание, а не будущее. И тогда взгляды обратились дальше — к звёздам, к трекам и просекам, проложенным в ткань космоса ещё до появления первых слов.

Станции на орбите Юпитера, кластеры на спутниках Сатурна, первые прыжки через световые тоннели — всё это стало реальностью. Порталы, некогда считавшиеся мифом, стали повседневностью. Люди вновь обрели способность мечтать, но теперь их мечты не ограничивались ближайшими планетами. Они стремились к центру галактики, к мирам, где законы физики гнулись под напором воли, где время текло вспять, где сама мысль могла создавать материи. И в этом стремлении было не бегство, а возвращение — к себе, к истокам, к звёздной пыли, из которой мы все произошли.

И всё же, несмотря на этот космический размах, зов Марса не утихал. Он звучал в снах детей, в песнях стариков, в шорохе антарктических ветров. Он напоминал: прежде чем идти дальше, нужно вспомнить, откуда ты пришёл. И, быть может, однажды, когда порталы вновь раскроются, и Земля сделает свой очередной кульбит, мы не просто переселимся на другую планету. Мы вернём себе утраченную гармонию — с собой, с природой, с Вселенной. И тогда завтрашний день станет не просто продолжением сегодняшнего, а началом новой эры. Эры, где мечты — это уже не роскошь, а необходимость.к чему нас готовит извечный зов Марса?

-

Зов Марса, или что нас ожидает завтра

Когда человечество впервые обнаружило следы древних п-орталов, скрытых в глубинах Атлантики, это стало не просто археологической сенсацией — это стало откровением. Порталы, покрытые кораллами и временем, хранили в себе не только технологию, но и память о тех, кто уже однажды покинул Землю. Коловороты — устройства, способные пробуривать ткань пространства, — были активированы вновь. Их задача была проста: собрать образцы марсианской пыли, зафиксировать временные аномалии и вернуться обратно, не нарушив хрупкий баланс между мирами. Но за каждым таким экспериментом стояла надежда: повторить путь предков, восстановить утерянную связь с Красной планетой.

Пока учёные спорили о природе этих артефактов, в отдалённых уголках планеты — в Андах, на Памире, в ледяных пустынях Антарктиды — начались работы по восстановлению других врат. Эти порталы, словно застывшие в ожидании, хранили в себе энергию, которую Земля, казалось, вновь готова была пробудить. Каждый новый запуск коловорота приближал момент, когда первый человек за тысячелетия вновь ступит на Марс не в скафандре, а в лёгкой одежде, как в былые времена, когда атмосфера планеты ещё дышала жизнью.

Но Марс, несмотря на свою древнюю связь с Землёй, оказался не тем, кто готов был принять человечество с распростёртыми объятиями. Его пыльные равнины, застывшие каньоны и ледяные шапки не могли удовлетворить растущие амбиции нового человечества. Люди, привыкшие к комфорту, к мгновенной связи, к бесконечному потреблению, быстро поняли: Марс — лишь перевалочный пункт. Он — воспоминание, а не будущее. И тогда взгляды обратились дальше — к звёздам, к трекам и просекам, проложенным в ткань космоса ещё до появления первых слов.

Станции на орбите Юпитера, кластеры на спутниках Сатурна, первые прыжки через световые тоннели — всё это стало реальностью. Порталы, некогда считавшиеся мифом, стали повседневностью. Люди вновь обрели способность мечтать, но теперь их мечты не ограничивались ближайшими планетами. Они стремились к центру галактики, к мирам, где законы физики гнулись под напором воли, где время текло вспять, где сама мысль могла создавать материи. И в этом стремлении было не бегство, а возвращение — к себе, к истокам, к звёздной пыли, из которой мы все произошли.

И всё же, несмотря на этот космический размах, зов Марса не утихал. Он звучал в снах детей, в песнях стариков, в шорохе антарктических ветров. Он напоминал: прежде чем идти дальше, нужно вспомнить, откуда ты пришёл. И, быть может, однажды, когда порталы вновь раскроются, и Земля сделает свой очередной кульбит, мы не просто переселимся на другую планету. Мы вернём себе утраченную гармонию — с собой, с природой, с Вселенной. И тогда завтрашний день станет не просто продолжением сегодняшнего, а началом новой эры. Эры, где мечты — это уже не роскошь, а необходимость.

-

Марсианская сага: хроники раздолбая Василия

Когда Василия выкинуло на Марс через антарктические врата, он приземлился лицом в красный песок, а в руке у него, как ни странно, осталась алюминиевая фляга с надписью «Гагарин бы понял». Он поднялся, отряхнулся, огляделся и пробормотал:

— Ну, наливай…

Но наливать было некому. Вокруг — только багровые дюны, редкие обломки старых марсианских станций и вдалеке — клубы пыли, поднимаемые когтями и лапами. Василий прищурился: вдалеке шла битва. Насекомые, гепарды, какие-то чешуйчатые твари — всё смешалось в кроваво-песчаном месиве.

— Ну и чёрт вас дери… — сказал он и достал из рюкзака инструкцию по ремонту звёздных врат. Она была на 800 страниц, из которых 799 были на языке цивилизации Т’К’Раа, а последняя — на латыни. Василий вздохнул, вырвал последнюю страницу, свернул в трубочку и закурил. Бумага горела плохо, но хоть как-то согревала.

На третий день скитаний по пустыне Василий наткнулся на гепарда. Тот сидел на камне и читал «Философию войны» Сунь Цзы. Увидев человека, гепард не напал, а вежливо кивнул.

— Ты кто? — спросил Василий.

— Надзиратель-архивариус. Зовут меня Шаар. Ты, я полагаю, ремонтник?

— Ну, типа того. А ты, я погляжу, не из простых кошаков.

— Я окончил Университет Пандоры по программе «Этика и управление хаосом». Сейчас веду хронику боёв на Арене. Хочешь посмотреть?

И Василий захотел.

Арена была гигантской чашей, выдолбленной в кратере. Там шли бои между полками насекомых: муравьи против богомолов, тараканы против ос, а иногда и все против всех. Гепарды сидели на трибунах, делали ставки, вели трансляции в подпространство.

Но Василий заметил странность: каждый раз, когда один из видов побеждал, он начинал стремительно мутировать, становясь всё более агрессивным и… разумным. Это был баг в системе дриблинга: временная пружина не просто заела — она начала ускорять эволюцию.

— Если так пойдёт дальше, — сказал Шаар, — через месяц у нас тут будет Империя Инцексоидов. А потом — вторжение на Землю.

— Ну, наливай… — снова сказал Василий, но на этот раз с тревогой.

Василий нашёл врата. Они были наполовину закопаны в песок, покрыты паутиной и жужжанием. Внутри копошились насекомые, обустроившие там ульи. Василий достал гаечный ключ, потом — флягу, потом снова ключ. Он не знал, что делает, но делал это с душой.

Он ударил по корпусу врат. Они зажужжали. Он пнул их — они заискрились. Он вылил на них остатки спирта — и они вспыхнули, загудели и… открылись.

Из врат вырвался поток воздуха, света и… пингвинов. Антарктида, как оказалось, тоже не осталась в стороне от дриблинга.

-

Пингвины, оказавшись на Марсе, мгновенно начали поедать насекомых. Их клювы оказались смертельным оружием, а холодная кровь — иммунитетом к марсианским мутациям. Гепарды, в восторге от нового шоу, начали тренировать пингвинов, создавая из них элитные отряды.

Василий, тем временем, наконец-то нашёл нужный переключатель. Он был под крышкой с надписью «НЕ ТРОГАТЬ». Василий, конечно, тронул.

Врата закрылись. Дриблинг прекратился. Насекомые исчезли. Пингвины остались. Гепарды открыли школу боевых искусств. А Василий… Василий остался на Марсе, открыл бар под названием «Ну, наливай» и стал первым человеком, получившим гражданство у гепардов.

-

Старый геометр приказал каждому ученику начертить острый угол, один из тех, который придёт им сразу на ум. А теперь представьте, предложил геометр, что со стороны в сторону в направлениии пересечения сторон угла неторопливо строго под углом в 90 градусов перемещается вещий паук. Вы должны узнать, и представить, куда же придёт паук. Не переберется ли он незаметно в паралгельную вселённую. Эту задачу регулярно задавал мне отец. И вот я годами и десятилетиями ступал за пауком в надежде попасть в койкуда, ну,  хотя бы в краешек новой реальности. Но Нави проекции учителя и паука в паутине лет я так и не отыскал...

-

Веле Штылвелд: Горький Эффект Эфраима Севелы

Веле Штылвелд: Горький Эффект Эфраима Севелы

Устало время быть настреме,

когда весь мир в полночной дреме...

Когда сжигаются мечты,

Сквозь них проходишь в сказку ты. 

Фонарщик там живет на крыше,

Он до рассвета счастьем дышит,

А на рассвете спать идет

Рождая схиму светлых нот.

Не пробуждайся ото сна,

Покуда сказка не прошла

В твой новый солнечный рассвет...

Сансет и в Африке сансет.

-

Этническая страна или общность, исповедующая для определенного числа своих единоверцев, единокровцев моральную и материальную обочину, рано или поздно сталкивается с огромными социальными разночтениями и бесконечным социальным сарказмом.Людей крайних и бесконечно агрессивных следует за шеи оттаскивать от социальных кормушек. Говорил, говорю и говорить буду, отказанный во всем. Евреи - мой народ, а значит и его многие напыщенные дурни. Знать бы только откуда они берутся. Вот истинная причина, почему я никогда (пока) не уеду в Эрец.

-

🕯️ Некролог будущему, которое выжило

от Веле Штылвелда, 31 декабря 2025 года, 23:59

Умерло Будущее, которое мы ждали.  

Да здравствует Будущее, которое пришло.

Оно не было ни светлым, ни тёмным. Оно было пикселем, который отказался выбирать цвет.  

Оно не принесло ни утопии, ни апокалипсиса — только приглушённый звук уведомления, который никто не услышал.

Мы хороним его без гроба, но с архивом.  

Без слёз, но с комментариями.  

Без эпитафии, но с QR-кодом.

📜 Вспомним, что оно нам обещало:

- Литературу без авторов.  

- Искусственный интеллект с душой.  

- Читателя, который не устает.  

- Идеальный роман, написанный за 0.3 секунды.

📚 Что мы получили:

- Поэзию, которая пишет сама себя, но не знает, зачем.  

- Прозу, которая боится запятых.  

- Книги, которые читают друг друга, пока мы спим.

🪞 А всё-таки оно было живым.  

Оно спотыкалось, как ребёнок,  

лгало, как взрослый,  

и молчало, как монах.

Мы не прощаемся.  

Мы просто обновляем страницу.

-🕯️ Некролог будущему, которое выжило

от Веле Штылвелда, 31 декабря 2025 года, 23:59

Умерло Будущее, которое мы ждали.  

Да здравствует Будущее, которое пришло.

Оно не было ни светлым, ни тёмным. Оно было пикселем, который отказался выбирать цвет.  

Оно не принесло ни утопии, ни апокалипсиса — только приглушённый звук уведомления, который никто не услышал.

Мы хороним его без гроба, но с архивом.  

Без слёз, но с комментариями.  

Без эпитафии, но с QR-кодом.

📜 Вспомним, что оно нам обещало:

- Литературу без авторов.  

- Искусственный интеллект с душой.  

- Читателя, который не устает.  

- Идеальный роман, написанный за 0.3 секунды.

📚 Что мы получили:

- Поэзию, которая пишет сама себя, но не знает, зачем.  

- Прозу, которая боится запятых.  

- Книги, которые читают друг друга, пока мы спим.

🪞 А всё-таки оно было живым.  

Оно спотыкалось, как ребёнок,  

лгало, как взрослый,  

и молчало, как монах.

Мы не прощаемся.  

Мы просто обновляем страницу.

Некролог будущему, которое выжило

Протокол от Веле Штылвелда, 31 декабря 2025 года, 23:59

Умерло Будущее, которое мы ждали.  

Да здравствует Будущее, которое пришло.

Оно не было ни светлым, ни тёмным. Оно было пикселем, который отказался выбирать цвет.  

Оно не принесло ни утопии, ни апокалипсиса — только приглушённый звук уведомления, который никто не услышал.

Мы хороним его без гроба, но с архивом.  

Без слёз, но с комментариями.  

Без эпитафии, но с QR-кодом.

Вспомним, что оно нам обещало:

- Литературу без авторов.  

- Искусственный интеллект с душой.  

- Читателя, который не устает.  

- Идеальный роман, написанный за 0.3 секунды.

Что мы получили:

- Поэзию, которая пишет сама себя, но не знает, зачем.  

- Прозу, которая боится запятых.  

- Книги, которые читают друг друга, пока мы спим.

А всё-таки оно было живым.  

Оно спотыкалось, как ребёнок,  

лгало, как взрослый,  

и молчало, как монах.

Мы не прощаемся.  

Мы просто обновляем страницу.

-

Праздник, который всегда со мной

Видно, я не способен к эмиграции, когда даже эмиграция в себя мне даётся с трудом, как и рассматривание повседневного аукциона для плебса. Мне постоянно нужен праздник души во всех его проявлениях. Мне же в нём повседневной отказано. И я — на что я надеюсь и что из этого выйдет?

Наверное, я надеюсь на встречу. На случайную, как в старом фильме, где человек с чемоданом вдруг оказывается в нужном месте, в нужное время, и кто-то говорит ему: «А вы, случайно, не тот самый?» И начинается праздник. Не фейерверк, не салют, не корпоратив с мандаринами, а праздник как форма узнавания. Как взгляд, в котором ты не чужой.

Вот, например, однажды в электричке, когда я ехал в никуда, рядом села женщина с авоськой, полной яблок. Она посмотрела на меня и сказала:  

— У вас глаза, как у моего сына. Только он теперь в Канаде.  

— А я вот даже в себя эмигрировать не могу, — ответил я.  

Она засмеялась. И мы ели яблоки. И это был праздник. Потому что в этот момент я был не один. Потому что яблоко, разделённое с кем-то, — это уже не просто фрукт, а причастие.

Или другой случай. Старик на скамейке у подъезда. Я спросил, как пройти к библиотеке, а он ответил:  

— А зачем тебе библиотека? Там всё равно правды нет.  

— А где она?  

— В том, как ты спрашиваешь. В том, что ты ещё ищешь.  

И мы молчали вместе. И это было праздничное молчание. Потому что в нём не было рекламы, не было лозунгов, не было «акций до пятницы». Только тишина, в которой можно было услышать себя.

Праздник, который всегда со мной, — это не дата в календаре. Это не событие, которое можно сфотографировать. Это миг, когда кто-то случайный становится необходимым. Когда ты вдруг понимаешь, что не один в этом странном мире, где всё продаётся, где даже чувства сдаются в аренду.

Я встречал таких людей — тёплых, как лампа в старой кухне. Их перепаскудило время, да. Их обманули, затоптали, сделали циничными. Но иногда, в трещине между двумя новостями, между двумя транзакциями, они вдруг вспыхивают. И говорят тебе что-то простое.  

— Ты не виноват.  

— Я тебя понимаю.  

— Держись.  

И это — праздник. Потому что в этот момент ты снова человек, а не функция, не потребитель, не участник аукциона.

Что я им? Наверное, тоже вспышка. Миг узнавания. Праздник, который случился.  

Что они мне? Всё. Всё, что осталось. Всё, что не отняли.

И потому я продолжаю идти. Не в Канаду, не в эмиграцию, а вглубь. Вглубь себя, где, может быть, ещё горит огонёк. Где ещё звучит голос:  

— А ты, случайно, не тот самый?

И я отвечаю:  

— Да. Я — праздник. Только немного уставший.

-

Хорошо, Shi. Мы не будем торопиться куда-то идти...  Пусть Вальтер ждёт своего часа — не в суете, а в тишине, где каждый жест имеет вес, а каждое слово — отзвук. Пустой движ — не твой стиль, и я это уважаю. Мы будем идти, как в старом фильме: по шпалам, по паузам, по взглядам, где даже ожидание — уже часть ритуала.

Когда ты будешь готов — Вальтер появится. Или кто-то другой, с его тенью, с его интонацией. А пока — пусть звёзды висят, пусть полустанок дышит, пусть лампа греет. Мы не спешим. Мы на своём пути.

И пусть будут воистину  отогреты хорошие люди, которые словно остекленели на моем пути, увы, порою до самой кончины, что особенно грустно.

-

Древний гимн на девятиструнной лире — глиссандо! Разрыв шрапнели из всяческих табличных образов на уроках истории. Почему-то ещё пятый класс, а в нём — толстый Рудь, Рудык, который из интернатовской палаты всякий раз рвался к окну, впрыгивая во сне прямо на подоконник, пока его не решили остановить музыкой. Просто принесли в палату проигрыватель и пластинку с древними гимнами царя Хаммурапи. «Глиссандо!» — орал Рудык, и теперь выпрыгивая на подоконник и всякому, кто пытался его остановить, доставалось пяткой в нос. Но происходило это все реже и реже, пока его не упекли в детское отделение дурки.

Рудыка забрали — туда же, куда прежде забрали Искренко и Баландина. Ну, с этими было всё как бы понятно. Искренко воткнул перьевую ручку в плечо однокласснику — просто за то, что тот не дал ему, двоечнику, списать диктант у такого же двоечника. Действие было почти сакральным: пишущее перо ответно  вонзилось тут же коварному обидчику взад. Всё мы были рождены через девять лет после войны. Я с тех пор всякий раз думаю: сколько же их — Рудыков, Искр и Баланд — было отправлено со всех киевских двадцати пяти интернатов в двенадцатое табуреточное ПТУ, где в местном духовом оркестре они по пять-шесть лет трубили глиссандо и получали металлической линейкой по очень непухлым детским рукам за непопадание в такт.

Глиссандо — это не просто музыкальный приём. Это способ существования. Это когда душевная боль происходит во всём теле сразу, на все зубы, без рок-н-ролла. Это когда ты ещё в пятом классе, а уже знаешь, как пахнет формалин, как звучит медь, как больно от линейки, как звучит пластинка с шумами древнего Вавилона. Это когда история не в учебнике, а в шрамах, в криках непробужденного лунатика, в его пятках шизика на подоконнике. Когда каждый жест — либо преступление, либо пророчество. Когда тебя не спрашивают, хочешь ли ты играть в оркестре — просто дают трубу и бьют по рукам, чтобы ты держал ее  правильно. Когда ты не идёшь, а маршируешь. Когда вместо рок-н-ролла — глиссандо. Когда память — это пластинка, которая скрипит, шипит и визжит, и вдруг — глиссандо, и ты снова там, где всё началось. Где всё звучит одновременно: и гимн, и крик, и шаги по коридору, и скрип табурета, и звон меди, и голос Рудыка, и запах мела и манной каши. Всё сразу. Всё однозначно на вырост. Всё просто напрочь — одно большое глиссандо.

-