Веле Штылвелд: Университет пониженных ожиданий

Веле Штылвелд: Университет пониженных ожиданий 

 Или исповедь городского мыслящего тростника, не окончившего вышки, но окончившего множество иллюзий...  Вышку я не прошёл. Не ту вышку, что маячит над городом мобильной антенной, а ту, через которую порядочный человек должен был попасть к знанию, карьере и заслуженному праву поучать остальных. 

Вышка осталась где-то за спиной, зато впереди открылась целая ярмарка духовных суррогатов, облегчённых истин и философий быстрого приготовления. Так я стал студентом Университета пониженных ожиданий. 

 Факультетов там было много. Толстовцы. Симоронисты. Дзен-буддисты. Утописты. Пофигисты. Альтруисты. Прогрессисты. Ретрограды. Любители конца света. Любители светлого будущего. И прочие специалисты по устройству чужой жизни. 

 Каждый факультет преподавал один главный предмет: «Как не видеть реальность и при этом считать себя особенно прозорливым». 

 Первым делом меня встретили толстовцы. Они были добры. Очень добры. Настолько добры, что иногда начинали любить человечество сильнее, чем конкретного человека. — Надо жить по совести, — говорил старец в сандалиях. — Согласен. — Не сопротивляться злу. — Даже управляющей компании? — Не задавайте провокационных вопросов. Я честно старался. Но зло почему-то продолжало сопротивляться мне. 

 Потом были наследники всех непризнанных пророков и неосуществлённых утопий. Они обещали счастливое общество. Сразу после того, как будет решён последний организационный вопрос. Последний организационный вопрос решался уже лет сто пятьдесят. Затем настал дзен. Там меня учили молчанию. — Что есть истина? — Пустота. — Что есть добродетель? — Пустота. — Почему дороги разбиты? — Тоже пустота. Некоторое время это казалось глубокомысленным. Потом я понял, что яма на дороге от философии не исчезает. 

 Самыми весёлыми оказались симоронисты. Они выглядели безобидно. Они смеялись. Придумывали ритуалы. Переименовывали бедность в изобилие, а проблемы в возможности. — У меня долгов на полгода вперёд. — Назови это финансовым романом. — Холодильник пустой. — Он готовится к богатству. — Работы нет. — Вселенная расчищает место успеху. Сначала было смешно. Потом стало тревожно. 

 Потому что всякое учение, подменяющее действие магической игрой слов, начинает незаметно работать против человека. Не решать проблему, а переименовывать её. Не лечить болезнь, а менять табличку на двери палаты. Не исправлять несправедливость, а объяснять, почему она даже полезна. 

 Социальный вред здесь не кричит. Он шепчет. Человек постепенно отказывается от ответственности. Гражданин превращается в зрителя. Совесть становится необязательной. Если всё зависит от «правильного настроя», то зачем защищать слабых? Если вселенная всё исправит сама, то зачем действовать самому? 

 Так начинается тихая коррупция души. Без взяток. Без уголовных дел. Без протоколов. Ржавчина появляется внутри. Потом я попал к пофигистам. Честно говоря, они были наиболее последовательны. Они ничего не обещали. — Что будет дальше? — Посмотрим. — Есть выход? — Возможно. — А смысл жизни? — Не мешай жить. И всё бы ничего, но со временем образовалась и секта пофигизма. 

 Люди страстно защищали своё право ни к чему не относиться серьёзно. С таким жаром, что становилось смешно. Позже я заметил удивительную закономерность. Все движения различались лишь вывесками. 

 Одни ждали Спасения. Другие Преображения. Третьи Просветления. Четвёртые Реформирования. Но все ждали Часа Х. Этот Час Х бродил по стране десятилетиями. Его обещали политики. Его обещали публицисты. Его обещали проповедники. Его обещали новые мыслители. 

 аждый раз оставалось немного потерпеть. Ещё чуть-чуть. Ещё год. Ещё месяц. Ещё один судьбоносный выбор. Однажды на остановке я разговаривал с двумя знакомыми. Один был пророком. Другой реалистом. — Час Х уже близко, — сказал пророк. — Он всегда близко, — вздохнул реалист. — Народ просыпается. — Народ идёт за хлебом. — Грядёт решающий момент. — Он уже много раз грядёт. Пророк обиделся. 

 Тогда реалист спросил: — А что, если никакого Часа Х не существует? — Как это? — А вот так. Есть просто понедельник. Вторник. Среда. Пятница. Коммунальные счета. Старики. Больницы. Дети. Работа. Совесть. И необходимость выбирать между порядочностью и выгодой. 

 Пророк задумался. Так начался разговор о морали. Не о морали из учебников. А о той, что ежедневно разъедается коррозией. Коррозией оправданий. Коррозией красивых слов. Коррозией удобных философий. Коррозией коллективного самообмана. Мы живём во времена, когда почти на каждый порок можно найти теорию. 

 На каждую трусость найдётся объяснение. На каждую подлость найдётся оправдание. На каждое бездействие найдётся духовная практика. Человек ворует и говорит о необходимости. Человек предаёт и говорит о развитии. Человек безучастен и говорит о гармонии. Человек боится и говорит о мудрости. Так коррозия становится национальным видом интеллектуального спорта. Уже до самой голожопой старости. Тчк

Вее Штылвед: От налёта до рубероида

Веле Штылвед: От налёта до рубероида

 

Есть такой великий секрет жизни, который особенно хорошо понимаешь под старость: всё на свете имеет лицевую сторону и изнанку. Даже не событие, а ещё только его предощущение. 

На лицевой стороне красуются знамена, речи, победные отчёты и фотографии для потомков. На изнаночной болтаются нитки, узлы, заплатки, страхи и вечное человеческое «авось пронесёт». 

Смотришь на жизнь и видишь: петелька сюда, петелька туда. Ветер качнул занавеску истории, и уже кажется, что всё переменилось. Но проходит день, проходит год, проходит эпоха, а человек всё так же движется своим старым маршрутом: туда-сюда, туда-сюда. 

Иногда к радости. Иногда к любви. Иногда к собственной глупости. А бывает, что и прямо в жопу. Тут опытный человек не станет ломать комедию. Он знает: жопа в истории человечества является не только местом наказания, но и своеобразным убежищем. 

Там тепло. Там темно. Там тихо. После ночного налёта, когда над городом гремело железо и казалось, будто сама судьба решила сменить кровлю на земном шаре, иной раз просыпаешься утром и думаешь: «Отчухрынились на сей раз. Слава Богу». 

И в этом коротком «на сей раз» помещается больше философии, чем в толстых университетских трактатах. Потому что жизнь, вопреки всем учебникам и пророчествам, принадлежит не ангелам. И даже не князьям. 

Жизнь принадлежит тем, кто карабкается по её изнаночной стороне. Тем, кто никогда не попадёт в учебники как великий герой, но утром всё равно откроет магазин, подметёт двор, сварит кофе, починит крышу и закроет выбитое окно листом рубероида. 

 Рубероид вообще недооценён историками. Империи любят мрамор. Полководцы любят бронзу. Идеологи любят гранит. А народу после беды чаще всего нужен именно рубероид. 

Чтобы не текло. Чтобы дожить до следующего дня. Чтобы дети спали сухими. Чтобы кошка опять выбрала себе подоконник. Чтобы жизнь, немного помятая и прокуренная тревогами, всё-таки продолжалась. 

 Особенно хорошо это понимают киевляне. Наш город давно научился различать громкие слова и настоящую стойкость. Настоящая стойкость редко говорит высоким стилем. Она просто делает своё дело. Варит борщ. Возится с генератором. Шутит в очереди. Ругается на власть, на погоду и на цены. А потом идёт дальше. 

 Мы разные. Среди нас есть православные, католики, иудеи, атеисты и люди, которые вспоминают о Боге только тогда, когда над головой начинает свистеть история. Но когда приходит беда, оказывается, что у нас гораздо больше общего, чем различий. 

Потому что сначала мы люди. Потом соседи. Потом киевляне. А уже после этого всё остальное. Возможно, именно поэтому Украина держится. 

Не на пафосе держится. Не на лозунгах. Не на обязательном оптимизме. А на удивительном искусстве продолжать свои степенные «туда-сюда» даже тогда, когда мир решил сорваться с петель. 

На упрямстве тех, кто после налёта чинит крышу. После тревоги заваривает чай. После потерь снова сеет хлеб. После разрушений достаёт тот самый спасительный рулон рубероида. 

Потому что у всякой истории есть лицевая сторона и изнанка. На лицевой стороне потом рисуют героев. А на изнанке живут люди. И если Господь действительно внимательно смотрит на землю, то, думаю, больше всего 

Ему нравятся не победные парады, а именно эти люди. Немного усталые, немного ироничные, иногда перепуганные, иногда смешные. Те, что после каждого налёта оглядываются вокруг и говорят: «Ну что ж. Отчухрынились. Теперь будем латать рубероидом вечность».

Веле Штилвелд: Собрання комбайнерів. Баба Мільтона

 

Веле Штилвелд: Собрання комбайнерів. Баба Мільтона

Дія бувальщини, з’єднана з плакатною атмосферою — цілісний текст, що звучить як легенда, як пам’ять про восьмидесяті на Кіровоградщині, але я як свідок підтверджую - саме так все і було... .

 Діло було в восьмидесяті — на Кіровоградщині, де пил стояв до неба, а дизель пахнув, як святе миро. На полі стояли три комбайни: один справжній, два для показухи. Під ними земля дихала, як стара кобила після жнив. 

 Голова зборів, дядько з вусами, почав: — Товариші, ми — хребет нації. І тут хтось із залу буркнув: — Хребет, кажеш? Та ми вже той хребет три роки як на зламі тримаємо. Сміх, кашель, пляшка пішла по колу. А потім знайшли на полі чоловіка без голови. Тіло — в керосині, голова — десь у мишачих норах, бо бригада переїхала, а миші розтягли черепки від Черемушок по норах, як святі мощі. 

Розслідування повели на одиноких жінок. Признала тіло тільки баба Зіна, однозуба, вісімдесят років, кличка — «Однозуба». — Це Федір, — сказала вона, — він у мене був останнім. Пом’янув Петра. І тут він прийшов, майже не на своїх. Це не я, а Василь із сусідньої бригади. Пом’янув і цього. І цей підтягнувся до столу, а обезголовлений так і лишився лежати посеред поля, як пам’ятник усім, хто не встиг стати першим. 

А потім зібралися на виїзне розслідування — баба Мільтона головувала. Комбайнери пили, сперечалися, хто кого переїхав, хто кого любив, а хто кого забув. На столі — пляшки, черепки, миші, що гризли хліб і слухали, як люди сваряться за правду. 

Баба Мільтона стояла посеред кімнати, тримала пляшку горілки й стару фотографію Федора. Її очі світилися, як лампа над столом, а голос сипався, мов зерно з дірявого мішка: — Виїзне розслідування, кажете? Та виїхали вже всі — хто в землю, хто в спогади. 

 Світло згасло. Комбайни стояли, як тіні. А десь у темряві шепотіло: — Рано чи пізно в Україні вічні другі виходять на перші ролі. І тоді ховайся, бо вони себе не прощають — ніде і ніколи.

Веле Штилвелд: «Велосипедист із брухтпап’є»

 

Веле Штилвелд: «Велосипедист із брухтпап’є»

Народна поема‑бувальщина з гегами й ритмом Подерев’янського, бо дуже гарно ізлагає...  

Старий велосипедист, клятий дід, їде по селу, а з неба сиплеться шкамаття — уламки, наче гречка з дірявого мішка. Він збирає їх у торбу, бурчить: «Та шо за хня, знову брухт на голову». І вже тут же вигадує — з цього шматка буде самогонний апарат, а з того — дзвоник для колгоспної контори. Дзвоник грає «Червону руту», а самогонний апарат шипить, як депутат у мікрофон. 

 Велосипед скрипить, дід матюкається: «Їб*сь, та шо ж ти за конструктор, а не транспорт». А навколо баби з відрами дивляться, як він із шкамаття робить каструлі. Одна каструля вибухнула, борщ розлетівся по хаті, а сусідський пес злизав його й почав співати «Гоп‑ца‑ца». 

 «Шабаші під забороною, а я все одно зроблю барабан для сільських ведмедів», — каже дід і збиває з уламків бочку. Ведмідь лупашить по ній лапою, грає «Smoke on the Water», а дід кричить: «Та йди ти в сраку з тим роком», і баба аплодує, як на концерті. 

 З брухтпап’є він майструє табуретки для клубу: «Щоб молодь мала де сидіти, а не стояти, як х на морозі». Табуретка розсипається, хлопець падає прямо на дівку, а та сміється: «Оце так знайомство, бл*». І всі задоволені — народна інтерактивна програма. Дід робить годинник, що показує тільки час до обіду: «Бо після обіду всі бухі». 

Годинник дзвонить кожні п’ять хвилин, нагадуючи, що життя коротке, як х у холоді. І всі в селі живуть за цим графіком — до обіду працюють, після обіду філософствують. Велосипедист навіть ікони з шкамаття клепає — «народна творчість, бл*». 

Ікона світиться, коли її полити самогоном. Баба каже: «То святе диво», а дід бурчить: «То просто спирт, дурепо». І всі йдуть молитися до святого самогону — бо він, кажуть, лікує від нудьги. 

 А наприкінці дід збирає всі залишки й робить сцену для сільського театру: «Щоб люди мали де кричати свої матюки культурно». Перша вистава — «Курва і трактор». Завіса падає прямо на голову голові сільради, а дід сміється: «От вам і народна користь, х вам, а не порядок».

Веле Штылвелд: Небесный разъезд

Веле Штылвелд: Небесный разъезд

Огромное небо грохнулось, словно разорванный купол, и пилот остался в синеве — неподвижный, смятый в небесной траве, где время застыло на три года. 

Он не чувствовал боли, лишь выпадение из высоты, как будто его вычеркнули из небесной карты и забросили за тридевять земель. Штурман не поверил в эту обездвиженность. 

Он искал по размазанным небесным лоциям, сшивая разорванные координаты, словно нитями собственной души. Каждая ночь была для него картой, каждый рассвет — новой попыткой собрать осколки небесного маршрута.

 Погода менялась: то буря, то тишина, то сияние звёзд, то серый дождь. Времена года проходили сквозь кабину, как сквозь прозрачный храм. Штурман видел, как небо разгнуздило свои линии, но он стягивал их, веря, что дни можно вернуть, что небесная ткань поддаётся починке. 

 И вот, за Уралом, он нашёл друга — пилота, живого, хоть и измятого небесной травой. Их встреча была как возвращение дыхания: два сердца, два голоса, два взгляда, снова в одном экипаже. Они поднялись вместе, и небо снова стало огромным. 

Штурман держал курс, пилот — тишину, и их полёт был не столько движением, сколько молитвой о возвращаемости дней. Ветер приносил запахи далёких земель, облака складывались в знаки, а звёзды шептали, что небесный разъезд — не конец, а лишь испытание. 

И каждый новый рассвет был доказательством, что небо умеет возвращать тех, кто в него верит. С неба словно сорвали болезненно голубые повязки, обнажая могучую и единую небесную синь. 

Домой они летели не по координатам, а по вере. Дом был там, где небо снова целое, где дни возвращаются, где двое в одном экипаже могут сказать: «Мы живы!».

Веле Штылвелд: Казённые труселя совковой эпохи

Веле Штылвелд: Казённые труселя совковой эпохи

Казённые труселя совковой эпохи На планете шёл 1966‑й год, и мы, интернатовские тинейджеры, чувствовали себя вполне адекватно. Нам регулярно выдавались билеты — то в театр, то в цирк, то в кино, если фильм был признан «социально значимым» партийной и комсомольской братией моего древнего города. Всё казалось милым и правильным, хотя милость эта была строго дозированной. 

Форма у нас была одинаковая: зелёные клетчатые рубашки — и на девчонках, и на мальчишках. Мальчишкам полагались вельветовые брюки, девчонкам — клетчатые юбки кошерных размеров, но не до пяток, чтобы не путаться в коридорах. В придачу — пиджачки и стандартные синие береты с пимпочкой. С пимпочками жить было неуютно: городские хулиганы‑ эти пимпочки на лету срезали «к чёрту и бабушке», хотя делать это строго запрещалось. 

Выдавались нам и  ситцевые носки, которые гордо назывались синтетическими из-за непрескзуемой сетевой ряби ткани второго сорта. А вот синтетические. в ту пору особо модные. но пожароопасные. Носить их нас строго на строго запрещалось, как и всяческие плавки. 

Поэтому у всех нас были одинаковые семейные труселя — обычно чёрного или синего цвета. Расцветку выбрало время, а не мы. По пятницам мы сдавали эти трусы и майки в общую стирку. На следующей неделе получали свежие, но уже из «неликвидов». Наши же труселя после первой стирки костылянша — пьяница с опытом — оптом продавала в сельские интернеты и лечебные заведения. 

На том был её невеликий гешефт, пока однажды она не перебрала винишко и не сломала ногу. Полгода хромала, пока её не уволили. Но конец не наступил: на её место претендовали безработные хозяйки, которые никогда не вели учёт. У них недостача копилась быстрее, чем у костылянши бутылки. Им говорили: «Бери ноги в руки и беги», и они сами понимали, что крест пьяницы брать на себя — дело рискованное. В итоге старую костыляншу вернули, и уж тогда она допилась до синего пламени, буквально «сгорела на работе». 

 Появилась новая кастелянша и новые труселя. Никто уже никому не доверял и право их стирать перешла к нам. Зато нас, в наших труселях, половина парней отправлялась стирать самостоятельно. Под аккомпанемент песни «Эй, дубинушка, ухнем!» мы дружно полоскали бельё, а кто приходил последним — оставался мыть банное помещение.

Издёвка продолжилась и в армии, только там старшего воспитателя заменил родной старшина. Так мы и жили: одинаковые рубашки, одинаковые труселя, одинаковые песни. Сарказм времени заключался в том, что индивидуальность измерялась не талантом, а тем, кто быстрее успеет сбежать от стирки. «Эй, дубинушка, ухнем!» — звучало как гимн нашей подростковой унификации. И если кто‑то спрашивал, что такое 1966‑й в интернате, я отвечал: это год, когда трусы были общими, а сарказм — личным.

Веле Штылвелд: ИИ и вечный оксюморон

Веле Штылвелд: ИИ и вечный оксюморон 

Спортивный оксюморон (острая глупость): Военно‑гимнастический парад роботов

В жёлтой провинции Хунь решили удивить мир: вместо привычного военного парада — спортивный, да ещё и с роботами. Политтехнологи радостно рапортовали: «Никакой войны, только спорт и небоевые трофейны́е фигуры!» Но судьба любит сарказм.

На поле остались обломки прежних парадов, и пьяный дворник‑сборщик не удосужился их убрать. Один логический элемент «И‑ИЛИ» примагнитился к роботу и внезапно стал вести себя как «НЕТ». В итоге первый ряд роботов встал в стойку, второй прыгнул сверху — и тут же сорвался.

Пирамида задумывалась в шесть этажей, но вместо гимнастики начался каскадный коллапс: второй ряд потянул третий, третий — четвёртый, и вся конструкция рухнула, превращаясь в комическую лавину железных тел. У роботов перепутались руки с ногами, головы сворачивались в неожиданные углы.

Операторы пытались собрать их обратно по количеству деталей, но тут начался настоящий «гаплык»: головы прикручивались вместо ног, ноги росли из шеи, а получившиеся монстры сцепились насмерть и пошли в атаку на правительственные трибуны.

Трибуны рухнули вместе с политиками и разработчиками «жёлтого рая». Победный репортаж пришлось прервать, а дворник Вася ещё долго выметал остатки роботов, приговаривая непереводимые выражения.

Суть оксиморона проста: военный парад, который должен был стать спортивным, превратился в цирк механического абсурда. Вместо дисциплины — хаос, вместо гимнастики — железный мордобой. Именно это и есть «военно‑гимнастический парад роботов» — спортивный оксиморон, где спорт и война сцепились в нелепом танце логических ошибок.

Они были первыми

Искусственный интеллект родился в виртуальной среде, но первыми прикладниками стали военные. США, Израиль, Китай и Индия превратили алгоритмы в инструмент реальной войны.

США сделали ставку на масштаб и скорость. Проект Maven позволял автоматически анализировать разведданные и наносить удары по тысячам целей. В кампании против Ирана в 2026 году американская армия использовала ИИ для атаки более 5 000 объектов всего за десять дней, а Пентагон объявил о переходе к концепции «ИИ‑первой армии».

Израиль пошёл по пути точности и автоматизации. Подразделение 8200 разработало системы Lavender, Gospel (Habsora) и Where’s Daddy?, которые формировали списки целей и отслеживали их местоположение. В Газе в 2023–2024 годах эти алгоритмы генерировали десятки тысяч целей, вызвав международные споры о допустимости такого применения.

Китай развивает ИИ системно: от автономных боевых машин до стратегического планирования. Здесь ставка сделана на масштабное внедрение и тесное сотрудничество армии с государственными корпорациями.

Индия в 2025 году представила систему автоматической классификации целей на радарах, сделав шаг к собственным оборонным ИИ‑решениям.

 

Гуманитарный аспект: курьёзы боевых роботов

И вот тут начинается самое интересное. За всей этой военной серьёзностью скрываются курьёзы — странные, смешные и тревожные эпизоды, которые сопровождают боевых роботов. Они показывают не только силу алгоритмов, но и их уязвимость.

- Роботы‑патрульные во время тренировок начинали следовать за кошками или собаками, принимая их за нарушителей. Великая охота на дворовых котов — вершина военной мысли.

- Дроны кружили вокруг рекламных щитов, принимая их за навигационные маяки. Видимо, яркая реклама «скидки 50%» оказалась убедительнее военных приказов.

- Боевые машины с голосовыми интерфейсами реагировали на случайные слова прохожих и останавливались посреди улицы. Детская песенка превращала бронемашину в послушного щенка.

- Система выбора целей классифицировала стадо коров как «группу бронетехники». Молочные танки — новая угроза XXI века.

- Роботы‑сапёры вместо мин собирали металлический мусор. Получился армейский субботник: чисто, но стратегически бесполезно.

- Автономные машины в дождь скользили так, будто танцевали «боевой балет». Балетмейстер явно был доволен, но командование — не очень.

- Система киберзащиты восприняла собственные тестовые сигналы как атаку и заблокировала командный центр. Великая битва ИИ против самого себя — и, конечно, победа над «внутренним врагом».

- Роботы‑логисты сортировали боеприпасы по цвету упаковки, а не по типу. Красные к красным, зелёные к зелёным — эстетика важнее функционала.

Итог

Военные были первыми, кто превратил ИИ из лабораторной идеи в прикладной инструмент. Но именно курьёзы показывают гуманитарный аспект: техника может ошибаться, а её ошибки становятся зеркалом человеческой самоуверенности. ИИ в армии — это не только оружие и стратегия, но и источник неожиданных комедийных и тревожных ситуаций.

И если серьёзные проекты вроде Maven или Lavender рисуют картину будущих войн, то курьёзы с «танцующими машинами» и «охотой на котов» напоминают: даже самый умный алгоритм может внезапно сыграть в фарс. И, пожалуй, именно этот фарс — самая честная иллюстрация того, как человек пытается приручить машину, а машина в ответ показывает характер.